Фантастическая страна! Хайнлайн, Уэллс и Лем — об СССР
Места

Фантастическая страна! Хайнлайн, Уэллс и Лем — об СССР

Путевые заметки писателей-фантастов об «1/6 части суши».

25 Декабря 2018

Роберт Хайнлайн

Отец американской научной фантастики, автор «Звездного десанта», «Гражданина Галактики» и «Пасынков Вселенной», предпринял поездку в СССР в 1960 году. Простое туристическое путешествие четы Хайнлайнов обернулось тем, что писатель стал ярым антисоветчиком. Знакомству с социалистическим строем он посвятил саркастическое эссе «Интурист» изнутри».

Чтобы правильно настроиться на пребывание в Советском Союзе, нужно уподобиться человеку, бьющему себя молотком по голове: представляете, какую он испытывает радость, прекратив это занятие? Эта статья предполагает, что вы, руководствуясь некими вескими и обоснованными причинами, решили посетить СССР. Одной из таких веских причин может стать желание увидеть собственными глазами тот коммунистический рай, который Хрущев обещал нашим внукам. Но поехать в Россию в том беззаботном настроении, в каком вы отправляетесь на Ривьеру, в Лас-Вегас или Рио, означает заведомо погубить все.

Мы с женой побывали более чем в шестидесяти странах на шести континентах, плавали на торговых кораблях, летали на вертолетах, ездили на собачьих упряжках и на мулах, побывали на сафари, катались по каналам на лодках и прочее, и прочее — вот наши удостоверения «опытных путешественников». К поездке в Советский Союз мы готовились, усиленно читая, а моя жена выучила русский язык. Тем не менее мы вновь и вновь натыкались на всевозможные сюрпризы и трудности и попадали в отчаянные, сводящие с ума ситуации.
  
Вы можете проехать весь Советский Союз, не зная ни слова по-русски, — это весьма устраивает Хрущева, поскольку вы тем самым станете пленниками «Интуриста», государственного бюро путешествий, увидите только то, что им захочется вам показать, и услышите только то, что они позволят вам услышать.

Одна поездка в СССР познавательна, вторая — уже мазохизм.

Первым делом выучите алфавит, заглавные и строчные буквы, печатные и прописные. Одно это позволит вам наполовину выиграть сражение. Теперь вы сможете отыскать мужской (или женский) туалет. Мужские обозначаются буквой М (для «muzhcheen»), а женские помечены буквой, напоминающей две заглавные К, сложенные спинками: Ж. Теперь вам не страшен самый большой кризис, подстерегающий путешественника: невозможность найти бытовые удобства. Пример: гид здесь не для того, чтобы вам помогать, а чтобы заставить вас осмотреть стадион — поэтому попробуйте извернуться и не попасть ни на один из стадионов в Советском Союзе. Разумеется, тут есть стадионы, раз уж люди столь стремятся к «единству» — где еще можно полюбоваться на десять тысяч человек, синхронно выполняющих упражнения? (Это называется «спартакиада».) Но помните, что вы уже заплатили 20 долларов только за то, чтобы взглянуть на стадион (там в это время даже не будет футбольного матча), и что, уволакивая вас на стадион, «Интурист» лишает вас возможности увидеть нечто действительно интересное — фабрику, район трущоб или школу.

С той поры, как римляне построили Колизей, стадионы мало изменились; если вы уже видели стадионы «Янки», «Солдатское поле» или «Розовую чашу», считайте, что вы насмотрелись пустых стадионов до конца своей жизни. Поэтому отказывайтесь!

Но гид получает приказ заставить вас осмотреть стадион; никакая другая теория не может объяснить ту настойчивость, с какой все гиды «Интуриста» настаивают на том, чтобы вы осмотрели местный стадион. Если вы ухитритесь вернуться из Советского Союза, не побывав ни на едином стадионе, можете наградить себя орденом Героя-путешественника по СССР первой степени.
(Мы вдоволь насмотрелись стадионов — нас-то никто не предупреждал.)

«Игра в купоны». После прибытия вам, в обмен на туристский ваучер, вручат множество документов. Одним из них окажется книжечка с купонами на питание по четыре на каждый день. В классе люкс их денежный эквивалент составляет двенадцать рублей за купон на завтрак, двадцать за ленч, три за чай и тридцать за обед. Если вы и ваш спутник собрались провести в СССР месяц, купоны на питание обойдутся вам в тысячу долларов (по кремлевскому курсу 1979 года — 6 080 долларов, по мировому — 12 343 доллара). Тут и начинается обдираловка, потому что ни один обжора не в состоянии съесть за месяц интуристовской еды на тысячу долларов. Места, где вас кормит «Интурист», варьируют от сносного до очень плохого. В Москве лучшим является, вероятно, отель «Берлин», хотя и его ресторан с трудом попал бы в список заведений высокого класса. В СССР есть три или четыре хороших ресторана, но цены там очень высокие, а купоны не принимаются.

В купонной системе нет ничего честного, но именно такой она и задумывалась; именно таким приемом советское правительство выжимает из американских туристов больше долларов, чем им хочется или необходимо потратить. Моим любимым средством для снятия напряжения после трудного дня общения с «Интуристом» была «Кровавая Мэри» — «Staw grahm vawt-kee, p’jalst, ee tawmahtnee sawk». Это «nyeh kuhltoornee», потому что правильно водку считается пить с пивом (peevaw) или с черным хлебом, сливочным маслом и икрой.
  
Мелкие хитрости, улучшающие счет в вашу пользу. Отправляйтесь гулять без гида, и вы наверняка встретите кого-нибудь, говорящего по-английски, — но такой встречи никогда не случится, пока гид рядом с вами. Это ваш шанс познакомиться с местными жителями и услышать неофициальные ответы. О политике не говорите — эти ищущие души могут сами задать вам политические вопросы, и из самих вопросов вы узнаете почти столько же, сколько узнали бы из ответов. Одна поездка в СССР познавательна, вторая — уже мазохизм.



Герберт Уэллс

Английский писатель, автор «Машины времени», «Человека-невидимки», «Войны миров», трижды посещал Россию: в 1914, 1920, 1934 годах. В 1920 году Уэллс впервые увидел Советский Союз, он жил в квартире Максима Горького и общался с Лениным. В целом впечатления писателя от новой России были гнетущими, и он назвал свою книгу об этой поездке «Россия во мгле».

Должен признаться, что в России мое пассивное неприятие Маркса перешло в весьма активную враждебность. Куда бы мы ни приходили, повсюду нам бросались в глаза портреты, бюсты и статуи Маркса. Около двух третей лица Маркса покрывает борода — широкая, торжественная, густая, скучная борода, которая, вероятно, причиняла своему хозяину много неудобств в повседневной жизни. Такая борода не вырастает сама собой; ее холят, лелеют и патриархально возносят над миром. Своим бессмысленным изобилием она чрезвычайно похожа на «Капитал»; и то человеческое, что остается от лица, смотрит поверх нее совиным взглядом, словно желая знать, какое впечатление эта растительность производит на мир. Вездесущее изображение этой бороды раздражало меня все больше и больше. Мне неудержимо захотелось обрить Карла Маркса. Когда-нибудь, в свободное время, я вооружусь против «Капитала» бритвой и ножницами и напишу «Обритие бороды Карла Маркса».

Десять тысяч крестов московских церквей все еще сверкают на солнце. На кремлевских башнях по-прежнему простирают крылья императорские орлы. Большевики или слишком заняты другими делами, или просто не обращают на них внимания. Церкви открыты; толпы молящихся усердно прикладываются к иконам, нищим все еще порой удается выпросить милостыню. Особенной популярностью пользуется знаменитая часовня чудотворной Иверской Божьей Матери возле Спасских ворот; многие крестьянки, не сумевшие пробраться внутрь, целуют ее каменные стены. Как раз напротив нее на стене дома выведен в рамке знаменитый ныне лозунг: «Религия — опиум для народа». Действенность этой надписи, сделанной в начале революции, значительно снижается тем, что русский народ не умеет читать.

Я хочу сказать лишь несколько слов о доме отдыха для рабочих на Каменном острове. Это начинание показалось мне одновременно и превосходным, и довольно курьезным. Рабочих посылают сюда на 2—3 недели отдохнуть в культурных условиях. Дом отдыха — прекрасная дача с большим парком, оранжереей и подсобными помещениями. В столовой — белые скатерти, цветы и т. д. И рабочий должен вести себя в соответствии с этой изящной обстановкой; это один из методов его перевоспитания. Мне рассказывали, что если отдыхающий забудется и, откашлявшись, по доброй старой простонародной привычке сплюнет на пол, служитель обводит это место мелом и предлагает ему вытереть оскверненный паркет.

Одним из самых необычных моих впечатлений в России была встреча в Доме ученых с некоторыми крупнейшими представителями русской науки, изнуренными заботой и лишениями. Я видел там востоковеда Ольденбурга, геолога Карпинского, лауреата Нобелевской премии Павлова, Радлова, Белопольского и других всемирно известных ученых. Они задали мне великое множество вопросов о последних достижениях науки за пределами России, и мне стало стыдно за свое ужасающее невежество в этих делах. Если бы я предвидел это, я взял бы с собой материалы по всем этим вопросам. Наша блокада отрезала русских ученых от иностранной научной литературы. У них нет новой аппаратуры, не хватает писчей бумаги, лаборатории не отапливаются. Удивительно, что они вообще что-то делают. И все же они успешно работают; Павлов проводит поразительные по своему размаху и виртуозности исследования высшей нервной деятельности животных; Манухин, говорят, разработал эффективный метод лечения туберкулеза, даже в последней стадии, и т. д. …Если этой зимой Петроград погибнет от голода, погибнут и члены Дома ученых, если только нам не удастся помочь им какими-нибудь чрезвычайными мерами; однако они почти не заговаривали со мной о возможности посылки им продовольствия. В Доме литературы и искусств мы слышали кое-какие жалобы на нужду и лишения, но ученые молчали об этом. Все они страстно желают получить научную литературу; знания им дороже хлеба.

Мы заметили, что в особняках, где останавливаются гости правительства, и тому подобных местах все пронумеровано и внесено в инвентарные списки. Кое-где нам попадались разрозненные вещи — какой-нибудь хрустальный стакан или фамильное серебро с гербами, неуместно выглядевшие в чужеродной обстановке, но большей частью это были вещи, обмененные их бывшими владельцами на продукты и другие предметы первой необходимости. Матрос, которому поручено было заботиться о наших удобствах во время поездки в Москву и обратно, был снабжен изящным серебряным чайничком, который, очевидно, украшал раньше чью-то прелестную гостиную. Но, по-видимому, этот чайник вступил на путь служения обществу совершенно законным образом.



Станислав Лем

Автор «Соляриса», главный футуролог и фантаст Польши Станислав Лем не раз приезжал в Советский Союз, а потом и в Россию. Знакомство с Советами состоялось в 1939 году, когда во Львов, где юный Лем жил со своей семьей, пришла Красная армия. Первые впечатления Лема от русских были не самыми приятными, позже писатель не смог принять советских постановок своего культового романа (приводим выдержки из сборника интервью «Так говорил... Лем»).

Ну, эти русские, они же были действительно grand guignol (фр. «театр ужасов», «вульгарно-аморальное пиршество для глаз»). Они были иногда невозможные... Можно было прийти к красноармейцу и спросить: «А ископаемая шерсть у вас в Советском Союзе есть?» А он всегда с каменным лицом отвечал: «Конечно, есть»... Когда русские подошли к Познани и начался обстрел города, солдаты в поле начали в котелках подогревать свиную тушенку. Американский корреспондент спрашивает их, как они могут в такой момент заниматься пищей, да еще на открытом пространстве, где в любую минуту может начаться обстрел. А они на это: «Niczego, nas mnogo».

Я помню тысячи анекдотов о красноармейцах, которые люди передавали из уст в уста. Некоторые из них наверняка были правдивыми. Например, входят двое русских в магазин и, показывая на нафталин, лежащий на полках, спрашивают: «А что это за белые шарики лежат там наверху?» Когда им давали это в руки, они клали их в рот и глотали. И даже не кривились! Или о женах командиров, которые в ночных рубашках ходили в театр. Была также хорошая история об одном чудаке, который мыл голову в унитазе, а когда вода переставала течь, в ярости гонялся за хозяйкой. Нас эти рассказы, конечно, страшно развлекали, потому что мы были, в конце концов, беззащитными, малыми существами в лапах тупой яростной гориллы. Однако такие истории при немцах уже не рассказывали, там было уже не до смеха.

Я сказал это Тарковскому во время ссоры, что он вообще снял не «Солярис», а «Преступление и наказание»... У меня Кельвин решает остаться на планете без малейшей надежды, а Тарковский нарисовал картину, в которой появляется какой-то остров, а на нем домик. Когда я слышу о домике и острове, то из кожи вон лезу от раздражения... При проработке этого фильма я был разгневан до такой степени, что топал ногами и кричал Тарковскому: «Вы дурак!» Тарковский напоминает мне поручика эпохи Тургенева — он очень симпатичный и ужасно обаятельный, но в то же время все видит по-своему и практически неуловим. Его никогда нельзя «догнать», так как он всегда где-то в другом месте. Просто он такой есть. Когда я это понял, то успокоился. Этого режиссера нельзя переделать, и прежде всего ему ничего нельзя втолковать, потому что он в любом случае все переделает «по-своему».

Я был просто окружен претензиями, что, мол, как я смею критиковать «Солярис» Тарковского, если это столь выдающийся фильм! Мне очень грустно, но для меня это даже не приличный фильм... А мысль о том, что «Солярис» станцевали (о балете «Солярис» — постановке Днепропетровского театра оперы и балета. — «Нация»), кажется мне просто пришедшей из Кобежина, из дома сумасшедших. К счастью, Днепропетровск находится на конце света и почти никто этого представления не видел.


ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ: 10 КНИГ, КОТОРЫЕ ОТКРОЮТ ВАМ ГЛАЗА НА ИСТИННЫЙ СССР

Я ДРУГОЙ ТАКОЙ СТРАНЫ НЕ ЗНАЛ. ПИСАТЕЛЬ АНДРЕЙ РУБАНОВ ВГЛЯДЫВАЕТСЯ В ИСЧЕЗНУВШУЮ СВЕРХДЕРЖАВУ С РАССТОЯНИЯ В 25 ЛЕТ