«Я просто рисовала свои детские ужасы, а получилось, что я певец счастливой советской жизни»
Люди

«Я просто рисовала свои детские ужасы, а получилось, что я певец счастливой советской жизни»

Художник Евгения Двоскина — о цензуре, лайках, хейтерах и Пушкине среди нас.

Блестящий книжный график Евгения Двоскина рисует с глубокого детства, и именно о детских страхах ее новая нашумевшая книга «А Саша выйдет?» (Евгения — автор не только и картинок, но и текстов к ним).  Но говорили мы с художником, конечно, не только о том, выйдет ли Саша. 

— Как вам новость из мира книг — что во Франции переименовали роман Агаты Кристи «10 негритят»? Теперь он называется «Их было десять». Это нормальное развитие событий или такой «451 градус по Фаренгейту», вид сбоку?     
— Нет, это не «451 градус…», это девиации, которые всегда были. Я бы не стала к ним относиться совсем серьезно, мне не кажется, что это абсолютное изменение мира. Я, например, наблюдаю молоденьких девочек, которые страстно увлечены новой этикой: «Нельзя говорить блогер, только блогерка!» Они занимаются, на мой взгляд, мелочами, но уверены, что что-то сущностное делают... У меня архаическое сознание, мне кажется, что это волна, которая схлынет. И во времена Хрущева пытались заставить писать «заец», но не вышло же. Да, отдельные люди будут блогерками, но общеупотребительными эти вещи не станут. Потому что существует некая устойчивая середина. И что касается лично меня, то мне не нравится слово «художница», оно мне кажется унизительным. Так же как поэтесса. Художник. Поэт. 
«В детский сад». Из книги Евгении Двоскиной «А Саша выйдет?».
«В детский сад». Из книги Евгении Двоскиной «А Саша выйдет?».
— Словом, новости раздражают и отвлекают.
— Как вам сказать. Мы же вообще в нашей стране живем, как на острове. И на этом острове я живу еще и на своем маленьком острове. Меня мало интересует большой мир. 

— Я почему спросила о новостях. Вы много лет рисовали для страницы «Алый парус» в «Комсомольской правде». А «Комсомолка» тогда — это, например, фельетон «Рагу из синей птицы», в котором разгромили группу «Машина времени», то есть фактически приговоры печатали. Или вас, сотрудников «Алого паруса», это обходило стороной? 
— У нас был формат: подростки пишут для подростков. Это была полоса, которая выходила дважды в месяц, руководил нами Юрий Щекочихин. Такой как бы палисадник с цветочками, который никто не трогал, а все умилялись. Совершенно обособленный мир, ни на что не похожий. И это было уникальным явлением: нам от детей приходили мешки писем! Такой славы, как тогда, если честно, у меня вообще никогда не было (смеется). Но мы, конечно, жили внутри большой газеты, где были и прогрессивные, и ретроградные, и просто разные люди. И иногда меня просили рисовать для других страниц. 



Личное дело. Евгения Двоскина — автор более 1000 рисунков для «Комсомольской правды», «Пионера», «Огонька» и других советских СМИ. С начала 1980-х иллюстрирует книги: это «Приключения барона Мюнхгаузена», «Пеппи Длинныйчулок», «Эмиль из Леннеберги», «Незнайка на Луне», «Дневник Фокса Микки», «Недопесок», проза и поэзия современников. Автор популярных серий скетчей «Наблюдая жизнь», «Стервы», «Пушкин с нами». Член Союза художников и Международной федерации художников.

— Бывало такое, чтобы ваш рисунок запретили — как идеологически незрелый? 
— О, когда мне теперь говорят про цензуру, я отвечаю: «Ой, ребята, вы не знаете, что такое цензура». Ведь газету тогда читал практически каждый первый в стране, а в редколлегии, как и везде, были свои сумасшедшие. Меня все это касалось в меньшей степени — что взять с художника? Но кто-то мог посчитать количество цветочков в букете — не дай бог четное, это траур! А еще страницы с рисунками смотрели на просвет, как они совпадают с заголовками, там тоже таился мировой заговор. Помню, я нарисовала атом с орбитами вокруг, их было шесть — сказали, нет, нельзя, это пропаганда сионизма.
Иллюстрация к «Приключениям барона Мюнгхаузена».
Иллюстрация к «Приключениям барона Мюнгхаузена».
 
— Книжка «А Саша выйдет?» тоже про советское время. Она настолько громко прошла, что вы даже устали говорить о ней. Вы вообще быстро отпускаете законченную работу или следите за ее судьбой?
— По-разному. У меня очень мало книг, которыми я довольна. Когда входишь в работу, то живешь с ней очень долго, и когда она закончена, такая огромная инерция остается! Тебе все время хочется ее пообсуждать: а как это было, а что ты хотел сказать, что удалось, что не удалось. Но это никого не интересует, это я уже поняла. Потом инерция затихает, года через три откроешь книжку — черт, хорошая была работа! 
Что касается книжки «А Саша выйдет?», то я ее делала для себя и, грубо говоря, своих ровесников. И манеру я специально выбрала такую архаичную, как из книжек 60-х. Вообще она выросла из интернет-рисования: сначала в «Живом журнале», потом в фейсбуке, — и из откликов, которые было интересно услышать. Я начала думать про книжку, мне захотелось собрать этот гул голосов, коллективные воспоминания. Но когда она перешла в разряд «только для читателей», то читатели в какой-то момент меня жутко напугали, потому что (задумывается)… эта серия картинок была скорее про фрустрацию, про ужасы детства. Я их фиксировала и таким образом освобождалась от своих кошмаров. И она абсолютно не была умилительной. Для меня. 

— То есть это была своего рода психотерапия. 
— Да, а получилась апологетика советской жизни. И мне начали писать дети 12-13 лет: «Бабушка мне рассказывала, как прекрасно было в советское время, но я не могла этого представить, а теперь смогла — благодаря вашей книжке!» или «я увидела рай — и я хочу туда!»
«Сбор макулатуры». Из книги «А Саша выйдет?».
«Сбор макулатуры». Из книги «А Саша выйдет?».
— Получается, вы создали идеальное детство?
— Мне хочется каждый раз воскликнуть: «Да какое же оно идеальное?! Вы что, не понимаете?» Это про тяжелое и страшное: когда тебя оставляют сторожить свободный столик в забитой людьми столовой, когда делают манту, когда язык прилипает на морозе к железке, когда не пускают гулять… Я все объяснила, но меня никто не слышит, никто не верит, все рассказывают, что это было прекрасное время, а я его певец. Или певица.

— Кстати, вы же сами написали и эти чудесные маленькие эссе к картинкам. 
— Спасибо. Они написаны буквально за две недели. В издательстве все тянули, тянули, и вдруг: а давайте выпустим! Это не отрефлексировано, конечно, и только благодаря моему мужу получилось, он очень хороший редактор. Но я довольна книжкой. Она качественная, и я люблю, когда этап рисования завершается книжкой, я же книжный человек. 

— Вы нашли много общих мест, описывая детство советских детей. Как вы думаете, что из жизни современных детей могло бы попасть в подобную книжку лет через 40? Я, например, живо представляю картинку, где ребенок со смартфоном просит: «Еще пять минуточек!»
— У каждого поколения есть точка отсчета, когда в линейности жизни вдруг чувствуется поворот, и какие-то вещи ты ощущаешь как законченные. И начинается рефлексия, попытка осознать этот опыт. Каждое поколение, оно, как косяк рыбы: вместе плывут, вместе поворачивают. А феномен этой книжки связан с тем, что наш общий опыт был ужасно длинный: советский нарратив пришелся на много поколений. Но у следующего поколения восприятие своего прошлого будет более индивидуально: смена гаджетов и игр крайне важна, игры с разницей в 5 лет будут кардинально отличаться. И своих будут опознавать по этому коду.
Именно такую Пеппи Длинныйчулок многие из нас знают с детства.
Именно такую Пеппи Длинныйчулок многие из нас знают с детства.
— Меня удивило, вы рассказывали, что в детстве в книжках было много неприятных картинок, вы их с ужасом переворачивали. А потом оказалось, что это прекрасные художники Маврина, Конашевич
— В этом смысле и поразительно. А «Буратино» с иллюстрациями Каневского? Это был ужас-ужас. А с рисунками Владимирского — прелесть-прелесть. Сейчас я смотрю на Каневского: боже, какая линия! А Владимирский приторный.  

— А как вы преодолеваете этот барьер — и рисуете заново к тому, что уже здорово нарисовано? Например, к повестям Юрия Коваля ведь уже есть блистательные рисунки Геннадия Калиновского. 
— Калиновский — это вообще был в юности абсолютный кумир. Начиная с «Мэри Поппинс». Это у каждого поколения есть: когда живешь в устоявшемся мире со своей иерархией, знаешь, что хорошо, что плохо, на кого равняться. И вдруг что-то совершенно новое, с ног на голову! Калиновский был просто поперек всего! По манере, по способу мысли — не так, как нас учили. И мы его иллюстрации подробно разглядывали, помню это наслаждение, когда выверяешь до миллиметра каждый штрих: как мордочка нарисована, как эмоция. Он был эпохальное событие. Я его уж-жасно люблю. Поэтому, когда мне предложили иллюстрировать «Недопеска» Коваля, я сказала: «Вы что, с ума сошли?» Но в этот же момент у меня начала «машинка работать», я стала придумывать ход. Когда книжка начинает вариться в голове, тут уже не до почтения к великим. Ты просто делаешь и будь что будет.
«Я просто рисовала свои детские ужасы, а получилось, что я певец счастливой советской жизни»
— «Недопесок» не единственная книга Коваля, которую и вы, и Калиновский рисовали? 
— О, да. Я только что сдала книжку «Пять похищенных монахов», и это самая тяжелая книжка за всю мою жизнь. Если «Недопеска» я рисовала меньше года, то «Монахов» больше двух лет. И еще два года «Лабиринт» меня уговаривал. Хотя я и люблю Коваля. Может, потому что она слишком мужская что ли, зацепиться не за что. Да и Калиновский ее совершенно феноменально иллюстрировал. Ну, посмотрим. Иногда делаешь книжку, и тебе кажется, что все ужасно. А когда выйдет, думаешь: да неплохо же! 
Иллюстрация к книге «Пять похищенных монахов» Юрия Коваля.
Иллюстрация к книге «Пять похищенных монахов» Юрия Коваля.
— Вам нравится, что сейчас можно получить моментальный отклик на картинку?
— Очень. 

— А по лайкам замечали, что народу больше по душе?
— Конечно. Существует массовый вкус, есть вещи, которые ты можешь просчитать: смотрите, сейчас будет мимими. А некоторые не можешь просчитать, и это тоже удивительно, кажется — ну, как же, это обязательно понравится — а оно пролетает мимо. Вообще я стараюсь не злоупотреблять, хотя художник почти всегда манипулятор. Он же создает вторую реальность. 

— Хейтеры у иллюстраторов детских книг бывают? Что им не так? 
— Я редко с ними сталкиваюсь. И очень себя цензурирую, стараюсь никого не обидеть. Не хочется умножать зло. Да, иногда приходит дурачок, цепляется к мелочи. Но моих фанатов так много, что я даже не успеваю ему ответить, кто-нибудь как рявкнет за меня: «Что это вы такое говорите!!!»
«Пушкин читает Бродского», из серии «Пушкин с нами».
«Пушкин читает Бродского», из серии «Пушкин с нами».
— У серии про Пушкина были хейтеры? И как она вообще началась? Мне, к слову, она ужасно нравится. 
— Есть у нас такой Институт русского языка имени Пушкина — для тех, кто учит русский как иностранный. Они хотели от меня буклет к юбилею. Я отказалась, но они были очень настойчивы: «Ну нарисуйте хоть что-нибудь, ну Пушкин же!» И я в некотором даже раздражении нарисовала Пушкина среди малышей и прислала со словами: «Хотите вот такое?!» Они притихли в ужасе. Осторожно сказали: «Мы подумаем». И потом попросили: а можно не для буклета? Мы готовим календарь, просто для себя. А мне самой уже понравился этот ход — Пушкин и современность — и пошла серия. Они издали календарь, и он у них произвел эффект бомбы. Люди со стороны за ним охотились, пытались его выкупить, в общем, что-то невероятное. И серия живет. И я очень благодарна этому серьезному учреждению за такой толчок, мне бы не пришло в голову так с Пушкиным обойтись. Я стала выкладывать в сеть и ждала реакции «вы издеваетесь над нашим Всем!». И так и бывает. Приходит какой-нибудь хейтер: «Да что же вы с Пушкиным творите! Да что он вам сделал?!» Но таких оскорбленных мало. 

— Почему ваш Пушкин так естественно вписался в «здесь и сейчас»?
— Потому что это Пушкин! Он гений, это не я. Кстати, мне очень захотелось сделать в этом стиле «Евгения Онегина», я уже все это вижу. Туда и интернет, и мессенджеры ложатся просто как родные. Но я так много про это думаю, что боюсь, как бы идея не перегорела. А «в стол» делать не хочу. 
«Меж тем как сельские циклопы Перед медлительным огнем Российским лечат молотком Изделье легкое Европы» («Евгений Онегин»), из серии «Пушкин с нами».
«Меж тем как сельские циклопы Перед медлительным огнем Российским лечат молотком Изделье легкое Европы» («Евгений Онегин»), из серии «Пушкин с нами».
— А, кстати, стол. Вам важно место, за которым вы работаете? Какое оно?
— Я же советский человек, я, как и мои ровесники, могла работать за кухонным столом. Да просто на коленке. А сейчас появилась мастерская, и она такая… я даже в растерянности. Будто кум Черника попал в домик к куму Тыкве: боже мой, какие хоромы (смеется)! Обычно как — был бы свет слева, да и ладно. 

— За что вы ненавидите смайлики и гифки? Это написано у вас в профайле.
— Это визуальный мусор. Они очень яркие, мечущиеся, кривые. Бесят. И в какой-то момент я подумала: почему я не имею права об этом сказать? Я долго терпела. Не хочу! И теперь, когда присылают «букеты», я, как вредная старушка, тыкаю носом: вы знаете, а у меня это написано в профайле. И это работает. 

— Сегодня книги все чаще читают в электронном виде. Как вы думаете, останется ли в будущем книга бумажная? 
— Есть у меня приятель, театральный и книжный критик, очень умный и продвинутый, вот он меня тем, что книги отомрут, пугает лет двадцать. Пророчествовал, что на фиг никому не нужна будет книжка, готовься! И я пережила 90-е годы, когда появились компьютеры, и все редакторы говорили мне, мол, все, рисование на бумаге умерло. И такие: «А на каком носителе вы будете сдавать рисунки?» Было время, когда и правда казалось, что книжка кончилась. Но она жива до сих пр. И всё равно все вернулись к бумаге, даже архаизированной — к эстетике 20-х, 30-х, и я успокоилась и не верю в плохое. 
 «Пушкин подписывает книги на встрече с читателями».
«Пушкин подписывает книги на встрече с читателями».
— Дадите пару советов начинающим художникам?  
— О, нет. Я не педагог. Я просто рисовала. Всегда. Я сама очень хотела у кого-то поучиться, но мне это никогда не удавалось. Я была вундеркинд. Меня водили по мэтрам, и они говорили: «Ой, не надо портить девочку». При этом я провалилась на вступительных экзаменах в Полиграфический институт, и у меня до сих пор комплекс самозванца, нет ощущения канонического знания. И я не понимаю, как научить других, я знаю только одно — надо рисовать. Ежедневно. Других секретов рисования у меня нет.

— Забыла уточнить: так какие картинки вызывают в сети особенный восторг? 
— Котики. Конечно, котики. 

Это проект журнала «Нация» — «Соль земли»: о современниках, чьи дела и поступки вызывают у нас уважение и восхищение. Расскажите о нашем герое своим друзьям, поделитесь этим текстом в своих соцсетях.
Логотип Журнала Нация

Похожие

Новое

Популярное
ПроПротеин (по 22 сентября )
Маркетплейсы
Югагро (до 25 ноября)
Выставка АГРОС-2023 (по 27.01.2023)
ПротеинТек (по 21 сентября)