«Никакой коронавирус за колючую проволоку проникнуть не может». Репортаж из лучшей тюремной больницы страны
Места

«Никакой коронавирус за колючую проволоку проникнуть не может». Репортаж из лучшей тюремной больницы страны

Репортер «Нации» посетила старинную купеческую дачу, на которой теперь лечат заключенных.

автор Светлана Ломакина/фото Светлана Ломакина, Борис Марухян.

24 Марта 2020





Вряд ли вы знаете, что лучшая на сегодняшний день в России тюремная больница находится в Ростове — недалеко от центра города, за зоопарком. Поскольку район этот называется Каменка, то и больницу сведущие горожане называют Каменкой, хотя у нее есть длинное казенное название — ФКЛПУ МОТБ-19 ГУФСИН России по Ростовской области.

Попасть сюда пациентом — конечно, двойное несчастье, но для журналиста — удача и тема интереснейшая. Наш репортер Светлана Ломакина попала — и рассказывает, чем живет «больничка» в разгар пандемии коронавируса, как и от чего в ней лечат непростых больных.


Пропускной пункт. Мемы про маски

Утро среды. У серого забора, обрамленного колючей проволокой, бесконечная вереница машин: в больнице работает 167 человек, к тому же сегодня день передач с воли и завоза продуктов в местный магазин. У ворот мается водитель грузовика. Он смотрит в телефоне видео, на экране громко смеется ребенок. Детский смех диссонирует с тем, что происходит вокруг, и с самим местом; очередники с передачами — молодая женщина с серой хозяйственной сумкой и двое пожилых мужчин — оборачиваются.

Мы с руководителем пресс-службы ГУФСИН по Ростовской области Борисом Марухяном тоже устали ждать. Обычно в тюрьмы нас пропускают быстро, но сегодня что-то идет не так. Вскоре выясняется, что: из-за коронавируса процедура допуска усложнилась.

После трех рядов решеток, сдачи документов и смартфонов нас забрала медсестра и провела в разграниченную стеклом переговорную комнату. Здесь заключенные разговаривают с родными по телефонам. Здесь же нам должны измерить температуру. Стекло толстое, непробиваемое: если постучать пальцем, звук глухой.

У Марины, так зовут медсестру, из-под халата выглядывают модные рваные джинсы, да и сама Марина видная: синий маникюр, броские кольца в ушах. Я спрашиваю, насколько допустимо быть такой красивой в работе с заключенными. Оказывается, у Марины другой участок — административный корпус.

— Сама я из Зверева, работаю в органах исполнения уже 20 лет. До этого в колонии, а потом сюда перешла. Работа мне нравится, тут все хорошо, чего бояться? Марина выдает нам градусники. Мне достается электронный, Борису — ртутный. После протягивает маски, я беру свою неаккуратно, она планирует на пол. Марина протягивает еще одну.

— Три маски можно загнать и купить квартиру, — цитирую коронавирусный интернет-мем.

Марина не понимает, она не знает про мемы, цену масок на «Авито» и черный рынок антисептиков. Здесь за колючей проволокой дефицита медикаментов нет.

Новые обитатели купеческой дачи

Температура и у нас, и по больнице нормальная. По дороге главный врач (на казенном языке — начальник филиала «Межобластная туберкулезная больница» ФКУЗ МСЧ-61 ФСИН России), майор внутренней службы Тигран Мкртчян уверяет, что никакая зараза пробраться за увитые колючей проволокой стены не может.

После трех коридорчиков с решетками оказываемся в маленьком дворике. На стене плакат с антикоррупционной пропагандой. На земле клумба с елкой. У входа в административное здание несколько лепестков алых роз: недавно у сотрудницы учреждения был день рожденья.

— А заключенным, женщинам, передают цветы? — спрашиваю у Сулеймана Гаджикурбанова, он полковник внутренней службы, начальник ФКЛПУ МОТБ-19 ГУФСИН России по Ростовской области. Проще говоря, главный по безопасности, быту и снабжению тюремной больницы.

— Осужденным? — делает ударение на «у» начальник. — Благотворительная помощь бывает. В основном на церковные праздники. Отдел тюремного служения передает подарки: мыло, зубную пасту, конфеты, печенье, чай...

— А на 8 Марта?
— Праздничный обед делали. Котлеты рыбные, салат овощной, борщ, гречка, компот и хлеб.

— Чем этот ужин отличается от непраздничного?
— Блюда получше. Не макароны, а гречка, котлета хорошая. Может быть и свино-говяжья. Гуляш делаем, курицу диетическую часто. Все исходя из рациона питания, все по плану.

Столовой в больнице нет, еду привозят в больших баклагах и раздают на местах. Врачи едят свое.

Во дворе у старого и некогда очень красивого здания стоит огромная машина — флюрографический кабинет, который колесит по тюрьмам области. Само здание, разделенное на два крыла длинной галереей с балконом и большими арочными окнами, очень выделяется на фоне соседних тюремных строений.

Сегодня здесь находится туберкулезное отделение на 120 коек. А в конце XIX века, судя по всему, располагалась купеческая дача. Места эти, на берегу Темерника, были окраиной города, но окраиной благополучной и популярной у состоятельных ростовчан. Часть дач с годами перешла во владение зоопарка, а эта досталась тюремной больнице. О том, что сидельцы с туберкулезом лечатся в бывших покоях состоятельного человека, мало кто знает. И сам купец, имя которого мы пока еще не выяснили, сильно бы удивился такому повороту в судьбе своей недвижимости.

Когда зовут на помощь коллег из мединститута

Нам выдают халаты, бахилы и шапочки. По плану посещение лечебного корпуса и реанимации. В 2018-м снова начал работать операционный блок, до этого на три года он был закрыт, и пациентов на операции вывозили в гражданские больницы. В обновленном блоке уже прошли более 500 операций.

Оперблок напоминает больницу из моего советского детства, возможно, из-за медицинской клеенки кирпичного цвета, которой устлан операционный стол, а может, из-за проволоки за окном. Здесь нет привычных для современных клиник декоративных картинок-корзинок-картонок.

Но главврач подчеркивает, что блок хороший, все современное: лампы, стол, эндоскопический аппарат, аппаратура для искусственной вентиляции легких, 15 лет назад и мечтать о таком было бы невозможно.

— Для бесперебойной работы операционного блока предусмотрен резервный дизельный генератор. Также проведен капитальный ремонт помещений операционного блока и текущий ремонт реанимационного отделения, — перечисляет главный врач.

— А самые долгие и сложные операции?
— Самые долгие, тяжелые всегда у туберкулезных больных, — говорит начальник хирургического отделения Алексей Константинов. — Недавно оперировал пациента около 7 часов. Там было обширное поражение тканей желудочно-кишечного тракта, то есть туберкулез кишечника, часть надо было убрать, часть сшивать, выводить энтеростому (трубка для выведения содержимого кишечника). Самая сложная операция у нас на сегодняшний день — удаление гигантской селезенки, в норме она должна быть около 10 сантиметров, а у больного выросла до 30. Причина понятная — длительное употребление алкоголя, цирроз печени...

Я несколько раз спрашиваю у доктора Константинова, чем отличается работа здесь от работы в обычной больнице. Он настаивает, что ничем: ну, разве что надо держать дистанцию с пациентом, никакого панибратства и разговоры только по делу и на «вы». А второе отличие — даже в самых тяжелых случаях вывезти на лечение в другое место больного нельзя. Однако можно пригласить на помощь коллег из мединститута.

— Когда приглашали коллег в последний раз?
— Не так давно. У женщины была гигантская миома матки — 13 кг. Поскольку операция сложная, решили не рисковать. Работала целая бригада врачей: гинекологи, урологи...

— Бывшая больная себя очень комфортно чувствует и дальше отбывает наказание в местах лишения свободы, — добавляет главврач.

— Сегодня у нас в реанимации лежит пациентка, у которой десять дней назад мы удалили кисту яичника весом в 6 кг, — продолжает хирург.

Женщины, носящие в себе такие образования, как правило, немолоды, но выглядят они, как беременные на поздних сроках. В круглых покатых животах опухоль подвигает все внутренние органы. Больной трудно ходить, нормально есть и дышать. У некоторых пациенток подобные болезни проявляют себя уже в тюрьме, а многие приносят свои болячки с воли. Потому что там заниматься здоровьем они не могут: нет денег, нет времени, нет желания. За колючей проволокой появляется и то, и другое. И многим, и женщинам, и мужчинам, тюремная больница дает — без преувеличения — шанс на новую жизнь.

Мне демонстрируют в подтверждение письма благодарности, которые приходят на имя начальника МОТБ-19. Например:

«Я (...) 1961 года рождения, гр. Украины, отбываю наказание в ФКУ ИК-15 г. Батайск. В 2018 году был этапирован в ИК-15 с тяжелым заболеванием — анемия крови, мой гемоглобин был 52, а сейчас, после лечения 140 ед. Я себя хорошо чувствую и хочется жить, а год назад мне было уже все равно.
Прошу руководство ФСИН России по Ростовской области поблагодарить всех медработников в оказании помощи мне как человеку. Если бы не медработники, меня бы на свете уже не было. Всем огромное спасибо, здоровья и долгих лет жизни. Низкий поклон от меня и моей мамы, которой 86 лет, которая молится за меня и за всех медработников...»

— Вам так много пишут хороших слов. А поблагодарить как-то иначе могут? Шоколадку подарить?
— Это запрещено, — вступает главный врач. — Мы действуем в рамках закона.

— А поговорить с вами они могут? Как с доктором, как с человеком?
— Больной пишет заявление на имя начальника: прошу предоставить мне психолога. Начальник рапортует, приходит психолог. Больной имеет право изливать душу... В операционной мы все уже посмотрели. Пойдемте в реанимацию?

То, что не запрещено

В реанимации лежит сегодня семь человек. Две палаты мужские, одна женская. Мужские без решеток на двери, но там только тяжелые больные. Один четвертые сутки на капельнице. Еще у троих вижу только ноги. Примерно та же картина и во второй палате. Кафельные стены, советские белые плафоны. Из ярких пятен — кружки для чая на тумбочках. Всё.

В женской палате картина другая. Если не принимать во внимание решетки, то очень напоминает общежитие. На тумбочках салфетки в красно-белую клетку, у окна стол с посудой и вкусняшками к чаю. В углу икона.

В комнате три женщины. Самая молодая закуталась в простыню и лежит лицом в стену. На ее тумбочке — отрывной календарь. Из него я узнаю, что сегодня день воссоединения Крыма с Россией и Конон-Огородник.

— Почему у этой девушки календарь? — шепотом спрашиваю у главврача (уже предполагая ответ: она держит его на тумбочке, чтобы не сбиться, подсчитывая одинаковые тюремные дни).
— Не запрещено, — отвечает начальник.

Две женщины, которые не спят, охотно идут на контакт. Первая, под капельницей, — та самая больная, которой вырезали 6-килограммовую кисту. Она долго благодарит врачей, говорит, что и не думала, что будет жить дальше, потом замолкает: у женщины пересыхает во рту, ей трудно разговаривать. Вторая чувствует себя куда лучше, поэтому по тюремной привычке, завидев начальников, встает по стойке смирно.

Ей далеко за 50 лет. Крупная, смешливая, с каштановыми волосами, постриженными на манер дикторов советского телевидения.

— Светлана меня зовут, — говорит тихо, мы стараемся не разбудить спящую. — Из Волгограда я. Могу и поговорить, что здесь такого. Вы про докторов напишите, что лечат нас тут хорошо. У меня гипертоническая болезнь 3-й степени и мочекаменная. Мучилась-мучилась, а тут помогли. Отмучалась. Как в тюрьму попала? Та как все,— смеется,— по 159-й статье отправили, совершила правонарушение, мошенничество. Взяла деньги в долг и не отдала. Сколько? Ну, много взяла. У частного лица, не у банка. Но не вернула. А потому что прогорела, на бизнес брала: сельское хозяйство, купи-продай, ну такое...

— А что у вас за вышитая подушка за спиной? Ваша?
— Эта? — Света берет подушечку и подносит к решетке. — Та не, была тут. Не знаю, чья. Может, лечился кто, с художественным уклоном.

Тюремный магазин. Колбаса докторская, рыба красная

По пути из реанимации нам попадается тюремный магазин.

— Фотографировать меня пришли? Не надо! — нервничает продавщица. — Я еще выкладку не сделала. Как будет красота, тогда. У меня же триста наименований.

— У вас и ценники очень щадящие, вон кукуруза 40 рублей, а в «Пятерочке» такая за 56. А что лучше всего берут?
— Колбасу.

— Какую?
— Докторскую, — шутят доктора у меня за спиной.

— Да всю берут. Куры копченые хорошо уходят, окорочка, буженинка в вакууме. Рыбу красную берут. Мороженое абы какое брать не будут, только дорогое, в шоколаде. Но самые популярные сахар и чай. Вот такая статистика.

— А гречка? Гречку размели? — намекаю на ажиотаж, который происходит на воле в связи с коронавирусом. Но хозяйка магазина шутку не «ловит».

— Гречка тоже есть, но она у нас запарная, и картошка пюре запарная. Чтобы не варить. Огурцы, помидоры круглый год, салатик накрошили, маслицем заправили, гречку запарили — и хорошо. Это помимо основного питания.

— Я читала, что многие больные поступают в тюремные больницы с дистрофией, вон в Питере даже на каталках некоторых привозят — ходить не могут. А выписываются уже на своих ногах, — обращаюсь к врачам.
— Дистрофией страдают обычно больные туберкулезом и ВИЧ, у нас есть отделение, где содержатся и такие пациенты, — отвечает главный врач. — Но тут мы проводим грамотное лечение, больные получают сбалансированное питание и выходят с прибавкой в весе до 20% от общей массы тела.

Потом хозяйка просит нас все-таки выйти, наспех узнаю, что раньше она работала на табачной фабрике, знает из чего сделан «Донской табак» и «21 век», сюда попала благодаря тому, что удачно заглянула к знакомой на корпоратив: заговорили, что в «больничку» ищут ларечницу. Вот и пошла. Вначале, пока работала в ларьке на улице и товар выдавала в окошко, было совсем хорошо. А сейчас магазин перевели в помещение — хозяйка запереживала.

— Когда больные с туберкулезом приходят, я в маске все время хожу, раз в полгода делаю рентген и перед их визитами что-то подъедаю. Дай бог, пронесет.

Про «подъедаю» ларечница сказала не зря.

— Все врачи-фтизиатры, перед осмотром больных что-то съедают: в желудке вырабатывается сок, который убивает туберкулезные бактерии. Плюс защитный костюм, маска. Я работаю тут 13 лет, кто-то — всю жизнь. Ничего страшного не произойдет, если выполнять элементарные меры предосторожности, — объясняет хирург.

Финансирование неплохое, атмосфера дружеская

Обстоятельная беседа о жизни туберкулезной больницы переходит в кабинет главного врача. Разговор идет в официальном русле, с цифрами и статданными. В больнице 5 отделений: хирургическое, психиатрическое, терапевтическое, туберкулезное и туберкулезно-легочное. 60% всех заболеваний приходится на туберкулез, много ВИЧ-положительных и пациентов с психиатрическими диагнозами.

— Наверное, зарплата врачей здесь выше, чем в обычной больнице?
— Смотря, с какой больницей сравнивать. Мы действительно зарабатываем больше, чем, скажем, коллеги в районных больницах, — отвечает начальник хирургического отделения. — Потому что у нас офицерские звания, доплаты...

— Плюс президентские стимулирующие выплаты, — добавляет главврач. — Выполняются майские указы президента. Финансирование у нас неплохое, атмосфера рабочая и дружный коллектив, который позволяет справляться с поставленными задачами.

— Это прекрасно. Но хотелось бы понять, вы знаете, кого лечите? Ну, кто перед вами — мошенник или убийца?
— Если врач будет знать, что он лечит человека, который насиловал четырехлетнего ребенка, возможно, он будет плохо его лечить. Я говорю образно, но чтоб вы поняли, — объясняет Тигран Мкртчян. — Поэтому делами наших пациентов занимается другой отдел, а мы лечим. Стараемся относиться именно как к пациентам. Конечно, если человек «прозвучал везде», мы его подноготную тоже знаем. Но правила есть правила — лечим.

— Изобрели какое-то новое лекарство от туберкулеза? Может, вы об этом знаете, или оно даже есть у вас? Все-таки по туберкулезу вы лучшие.
— Да, среди стран бывшего СССР Россия занимает 1-е место, где туберкулез идет на спад. Препараты поступают, наука не стоит на месте. В 2018 году мы вышли на первое место в стране по качеству оказания медицинской помощи спецконтингенту. А в 2019 году у нас в больнице зафиксирована самая низкая смертность. Это наши достижения, прошу подчеркнуть.

Широкий спектр возможностей и чеховская печаль

Пока мы говорим о цифрах, хирург Константинов смотрит в окно. За окном — частный сектор со скромными домиками и голыми деревьями. Слышен лай собак и редкие перекрики с плаца тюремной больницы. Скрипят колеса железной тележки, пациентам везут завтрак. Время от времени квакает сигнальная сирена. Доктор Константинов выглядит уставшим. Когда разговор переходит к нему, он перечисляет: закончил ростовский медуниверситет, сюда пришел по совету знакомых. Нет, ни разу не пожалел. Конечно, привык. Больные здесь, в основном, из Ростовской области и с Северного Кавказа, дальнейшую их судьбу врач не отслеживает. Уникальность работы в тюремной больнице в том, что здесь у хирурга очень широкий спектр профессиональных возможностей.

— Недавно я проводил операцию Мармара при варикоцеле, она проводится под микроскопом (микрохирургическая операция на мужских половых органах). Сейчас вы видели в реанимации больного, у него было кровоизлияние в кишечник. Теперь больной на инфузионном насосе, четвертые сутки ему вводят лечебные препараты. Лет 15 назад его спасла бы только операция, и я думал, что придется ее делать и сейчас, она очень сложная, поэтому я уже готовился, читал специальную литературу. Но мы больного прокапали, заказали аппараты крови — он пошел на поправку, можно сказать, что повезло.

— А как вы понимаете, симулирует больной или нет?
— Для этого у нас есть целая диагностическая служба и лаборатория. Если врача обмануть еще можно, то анализы, УЗИ, рентген — сложно. В сомнительных случаях привлекаем коллег из психиатрического отделения.

— Что чаще всего симулируют?
— Аппендицит. Пациента осматривает дежурный хирург, потом больного кладем под наблюдение, за стеклом, и круглосуточно за ним смотрим. Симулировать день и ночь очень сложно, в какой-то момент тот, кто пытается обмануть врача, забывается, перестает изображать боль, и мы прощаемся с таким пациентом.

— Известно же, что хирурги тюремных больниц достают из желудков пациентов много чего необычного. Какие самые яркие случаи были у вас?
— В последнее время этого стало меньше, но в целом глотают то, что могут найти: саморезы, к примеру, выкручивают из полов, крючки из сетки кровати. Одна из моих пациенток проглотила 80 таких крючков, желудок провис — под их весом опустился в малый таз. Ей было очень больно.

— К лечению таких пациентов мы привлекаем и психиатров, — вступил главврач. — В психиатрическом отделении у нас 120 коек, работают преимущественно женщины. Самые частые диагнозы: шизофрения и ментально-депрессивные расстройства. Но у нас же не только те больные, которые отбывают срок, некоторые проходят лечение по решению суда.

— Не очень поняла...
— По-простому скажу: ни один здоровый человек жену свою не убьет и ребенка не изнасилует.

Хирург ушел к своим пациентам, Тигран Рубенович предложил попить чаю. Когда со стола исчезли мои ежедневник и диктофон, беседа пошла несколько легче. Говорили о том, что врачи благодарностей за спасенные жизни не ждут, да и ждать по большей части не от кого: основной контингент больнички — воры-рецидивисты и наркоманы. Надо ли спасать человека, который до этого убил пятерых? По пункту первому врачебной этики надо. А по сердцу? Смотри пункт № 1.

В общении с заключенными тоже нужно ухо держать востро. В целом они к врачам (на тюремном жаргоне докторов «больнички» называют «лепилами») относятся с уважением. Но когда появляется новенький, обязательно идут проверять на характер. Умный и крепкий духом человек тест пройдет, чуть дал слабину — не твоя работа. Один на один с заключенными врачи не остаются, если пациенты начинают вести себя неуважительно, доктор просит увести больного до того момента, пока тот не вернется в рамки дозволенного. Обычно помогает.

— Первый вопрос, который я задаю при комплектации персонала: осужденных боитесь? Тут же зона... И человек начинает сомневаться. А зачем? Тут мы всех знаем. Этот болеет туберкулезом, у того ВИЧ. Поскольку мы в курсе диагнозов, понимаем, как уберечься. А вы когда едете в транспорте рядом с чужим человеком, что про него знаете? Вам не страшно? — многозначительно улыбается доктор.

— У туберкулезного больного заканчивается срок, он выходит на свободу — и что дальше?
— За месяц до окончания срока информация передается в тубдиспансер по месту жительства, чтобы врач-фтизиатр и полицейский-участковый знали о его передвижениях. Но лечение у них не принудительное. Всё.

В финале чаепития заходит речь о подростках. Сейчас в тюремной больнице несовершеннолетних нет, но, когда появляются, палаты у них отдельные, с телевизорами, книжками и наборами для художественного творчества — для психологической разрядки. Кстати, любой арестант тоже может попросить консультацию психолога.

И многие просят: кто-то просто так, чтобы убить время, а кто-то действительно нуждается в помощи. Самые частые запросы — страх перед неизвестностью, когда человек попадает в неволю впервые, страх перед осуждением общества, страх после отбывания срока оказаться выброшенным из жизни.

— И это не столько проблема нашей системы, сколько проблема социализации. Они выходят на волю и оказываются никому не нужны. Нет социальных институтов, которые бы помогали с жильем, с работой, налаживанием отношений с семьями, поэтому они и возвращаются к нам вновь и вновь, — говорит начальник психологической лаборатории Виктория Шильченко.

— А был запрос, который бы вас удивил?
— Нет. Ну, разве что осужденный, который хотел встретиться с сыном. Десять лет ребенок считал, что его папа чуть ли не космонавт, и в какой-то момент отец захотел его увидеть. Как сказать, что папа в тюрьме? Как сын приедет на свидание? Не испугают ли мальчика эти стены? Это тревожило осужденного. Мы решили, что мама должна сына подготовить, а когда приедут, то и поддержать. Когда рядом сильный любящий взрослый, ребенку ничего не страшно.

— А за что сидел этот человек?
— За наркотики, но срок был очень большой.

— Что самое тяжелое в работе тюремного психолога?
— Трудно перерабатывать то, что мы слышим и видим, трудно не брать это на себя, особенно, когда работаем с подростками. Ведь парни и девушки из счастливых семей к нам не попадают. Поговоришь с ними, посмотришь рисунки, проработаешь это все, идешь домой — и думаешь, думаешь, крутишь в голове... Вот это, наверное, самое тяжелое. А в остальном у нас такая же работа, как и любая другая.

Когда мы уходим из тюремной больницы, сотрудники сгружают во дворе лампы для обеззараживания воздуха. За забором у плаката о борьбе с коррупцией опять стоят родственники. Среди них две бабульки с кульками чая, печенья и конфет. Вспоминаю слова главврача — что по-настоящему служащие больницы жалеют матерей и бабушек, которые стоят под тюрьмами с мешками еды, купленной на нищенские пенсии. Тут же всплыла строчка из письма, про поклон от мамы и молитвы за своего сына и всех медработников.

Воистину.