«Левиафан» наоборот. Как Саня Мувыр свою деревню на карту Родины вернул

«Левиафан» наоборот. Как Саня Мувыр свою деревню на карту Родины вернул «Соль земли». Удмуртская экспедиция. Часть I.
Люди

«Левиафан» наоборот. Как Саня Мувыр свою деревню на карту Родины вернул

«Соль земли». Удмуртская экспедиция. Часть I.

Логотип Журнала Нация
Когда весной мы только начинали свой большой проект «Соль земли», Россия сидела в самоизоляции. Теперь, когда жизнь вернулась в более или менее привычное русло, наш спецкор Светлана Ломакина решила поколесить по стране в поисках героев. В первой же поездке, в небольшой Удмуртии, она нашла несколько удивительных историй национального масштаба.
Умирающие деревни для России не новость. И когда почти 40 лет назад с карты Удмуртии исчезло сразу несколько деревень, никто и не заметил. Среди них был и Мувыр. Но в 2009 году он снова занял свое законное место среди дремучих лесов. Произошло это благодаря усилиям одного человека — Александра Корепанова, который в 1980-м году уходил из Мувыра в армию, а вернулся в голое поле.
Это будет история о двух Мувырах — географическом и человеческом. И об обыкновенных чудесах.

Мувыр в Удмуртии — теперь синоним чего-то труднодостижимого или даже невозможного: «Ну, это чистый Мувыр! Мы так не сумеем».
Героя моего, Александра Геннадьевича Корепанова, в народе так же прозвали — Саня Мувыр. Он встретил меня в районном поселке Игра на повидавшей жизнь «Ладе Ларгус». Машина у хозяина лесной деревни, как сельсовет на колесах: бардачок трещит от бумаг, на заднем сидении стопки папок. В кармане «мокрая» печать предприятия: стол для подписи документов обычно разворачивается на капоте — быстро и удобно. Собственно, это и случилось в дороге. А после на заправке, когда Александр Геннадьевич пошел платить за бензин, а я осталась в машине, случилось еще кое-что.

В открытое окно заглянул незнакомец и попросил убрать автомобиль к чертям собачьим, потому что мы слишком долго стоим (это было неправдой).
— Не могу, сейчас хозяин придет и отъедет. Подождите пару минут, он только ушел.

Тут же появился Корепанов, бросил на гневливого мужчину тяжелый взгляд, молча сел в машину, и мы тронулись.
— Нервы у вас что надо, — заметила я. — Я боялась, что сейчас начнутся разборки...
— Зачем? У него же «мерседес», ему надо быть недовольным, — Мувыр рассмеялся. — А спокойным я стал, как часовню построил. Раньше вспыльчивый был, на все реагировал. Теперь на душе легко: деревня у меня есть, часовня есть, работа у людей есть. Чего нервничать?
 

Высокая земля и ее обитатели

О том, как все получилось, Александр Геннадьевич рассказывает, пока мы едем из Игры в Мувыр: 25 км через леса, луга и поля, укрытые одеялами дозревающей пшеницы. Машина дребезжит, у Корепанова то и дело звонит телефон, он прерывается. Из потока удмуртской речи выпадают знакомые слова: мотор, телефон, документы, трактор.

— В начале сентября мини-завод по переработке молока открываем, грант на него выиграли два года назад, — поясняет Корепанов. — Скоро будем перерабатывать 3 тонны молока в смену, если в 3 смены работать, то в сутки 9 тонн. Сметана, молоко, йогурт, мягкие сыры — все у нас будет свое. Дел много.
И возвращается к рассказу об истории Мувыра. Она началась аж в 1837 году. Более подробно я узнаю о ней позже, из книги «Мы из Мувыра», которую найду в деревенском музее. Книга написана прекрасно: с цифрами, фактами, воспоминаниями односельчан, — не у каждого города есть такая летопись. А у мувырцев — вот. Оттуда я узнала, что 1837 год — дата условная, на самом деле несколько удмуртских семей поселились на высоком холме среди дремучего леса задолго до этого.
Удмурты — исконно «лесной народ», со своими верованиями и ценностями, главные из которых — сохранение семьи и памяти своего рода. Жизнь подальше от недобрых глаз удмурты выбирали исстари.

Вот и здесь не было даже проезжих дорог. Зато рядом река Лоза с чистой водой и лес-кормилец. Появились первые избы, за ними еще. А после пришло и имя — Мувыр. «Му» на удмуртском — земля, «выр» — возвышенность. Высокая земля. Лучше не скажешь.

Год от года деревня росла, люди занимались земледелием и животноводством, собирали грибы и ягоды, торговали медом. Перерасти в большое поселение Мувыр бы не смог: лес вокруг не позволял. Тем не менее в 1960-х годах здесь жило 150 человек. Люди работали в колхозе, на соседнем льнозаводе, местной ГРЭС. Но в конце 70-х, когда началось укрупнение сельхозпредприятий, Мувыр начали перевозить в соседнюю большую и удобно расположенную Зуру. Перегоняли скот, по бревнам перевозили фермы и избы.

В 1980-м, когда Александр Корепанов уходил в армию, в Мувыре оставалось 9 домов и 30 жителей, все еще работали клуб, медпункт и магазин. А когда вернулся из армии — не было уже ничего. Чистое поле.

— Я служил в погранвойсках, на границе с Китаем. Через год где-то с начала службы приходит из дому письмо: мы переехали в Зуру, деревни больше нет нашей. Прочитал и не поверил, несколько раз перечитывал, — Александр Геннадьевич замолкает, словно подбирает русские слова, которыми можно передать горе, которое на него обрушилось тогда, на Дальнем Востоке. — Это моя земля была — она меня лечила, она меня спасала... Не понять, если вы у нас не выросли... Из армии вернулся я зимой, дорога в Мувыр была занесена — не добраться. Пришел только весной. И тот день, когда я пришел и увидел на месте деревни пашню, — никогда не забуду... Сел на берегу Лозы, и слезы ручьем бегут и бегут. Обида такая была: кому наша деревня мешала? За что ее с лица земли стерли? Долго сидел: думал, что же мне такого сделать, чтоб вернуть Мувыр.
1982-й год был, а первый дом я построил в 1992-м. Десять лет ушло на подготовку. Строил в чистом поле — что будет дальше, никто не знал.

— Невероятно...
— Да мне и самому уже так кажется. Но это потому, что я молодой был, сейчас — на будущий год 60 лет мне стукнет — ни за что бы уже не решился. А тогда я же не один был — отец рядом. Вот это человек! Сейчас все рассуждают о воспитании: что говорить детям, что рассказывать? Отец мой ничего не говорил, но я видел, как он живет, и меня это восхищало. До сих пор думаю, вот бы у отца совета спросить, иногда мысленно с ним разговариваю. Он умел все: на тракторе работал, машины чинил, дома строил.
Я после школы в сельхозинститут поступил, одну сессию сдал и перевелся на заочное, чтоб работать на земле, рядом с отцом. Потом армия — после не стал восстанавливаться в институте. Работал в «Сельхозтехнике» водителем — и летом каждый день ездил в Мувыр, ну, в голое поле. Отец все видел, и разговоры мы вели о том, что родная земля нас назад зовет: им тоже в Зуре было не по себе. Но ведь только переехали: хозяйство перевезли, постройки перетащили, — большая работа. И вот как-то вечером сидим, опять об этом разговариваем, и отец вдруг: «Сколько можно уже болтать? Давай дело делать». И мы поехали в чистое поле ставить на месте бывшей деревни первый дом.

— А что люди говорили?
— Пальцем у виска крутили. Жене моей говорили, я уже женат был, дочки две маленькие, — вот жене говорили: «Куда он вас тащит? Как жить-то в лесу?» А она поддержала, спасибо ей говорю по сей день. Если бы не согласилась, неизвестно, где бы я был сейчас.

— Не переехали бы в Мувыр?
— Ну, нет. В Мувыр бы вернулся все равно, но, может, пить бы начал. Кто его знает. А так уже много лет не пью, даже на Новый год. Дети разбудят в 12 часов, компота с ними хлебну и спать. А 1 января на рыбалку. Охоту не люблю, но рыбалка — это все!

Машина съезжает с трассы на лесную дорогу. Справа остается Зура — поселение с 3 тысячами жителей и развитой, как сейчас говорят, инфраструктурой. На трассе голосуют подростки. Корепанов объясняет, что тут проходят автобусы на райцентр Игру и на столицу Ижевск. То есть жили бы они в Зуре, никаких проблем бы не было, а тут надо было проложить до Мувыра дорогу, потому что поначалу осенью и зимой выбраться оттуда можно было только на вездеходе — Корепанов купил «УАЗик». Потом прошел по друзьям-знакомым и попросил помочь. Кто-то помог бесплатно, с кем-то расплатился бревнами и мясом. Так в лесу появилось 4 км дороги из ПГС, песчано-гравийной смеси.

На подъезде к Мувыру стоит заметный указатель: «Деревня основана в 1837 году, возрождена в 2009 году».
— Этот указатель мне один очень хороший человек, бизнесмен, подарил. У нас должен был проходить фестиваль возрожденных деревень. И мне хотелось, чтобы было красиво. Если честно, это лучший подарок, который мне в жизни делали.

— А вообще любите подарки?
— Нет, мне ничего не надо. Но если для деревни, вот как знак, как помощь в развитии, то очень люблю, — смеется.

— Александр Геннадьевич, я в Удмуртии не в первый раз, знаю местные нравы. Вы, кажется, не очень типичный удмурт...
— Так и есть, удмурты — скромный народ, молчаливый, но это не про меня, — улыбается Корепанов. — С меня даже местные смеются.

Потом разговор заходит о том, что я видела фото Корепанова: он был победителем регионального конкурса «Бизнес-успех» в номинации «Лучший созидательный проект». В костюме Александр Геннадьевич выглядит, как губернатор, не меньше. В ответ Мувыр вспоминает, что на предыдущее вручение (не помнит точно чего) он приехал «в удобном» — в штанах и свитере, но пришлось экстренно переодеваться. А костюм — это вообще не его: сковывает, давит...

— Где вы все это про меня высмотрели? — удивляется моим вопросам Корепанов.
— В интернете про вас много пишут.
— Да, сейчас все в интернете, — убирает он кнопочный телефон в карман. — Внуки мои тоже, в деревне живут: лес, воздух, площадку им построили, — играй сколько хочешь. А их тянет в гаджеты. И слово-то какое хорошее придумали: «гад же ты»! Очень точное слово.

Машина въезжает в Мувыр, я произношу: «О, боже!» и высовываюсь с фотоаппаратом в окно.

«Хлеб — народное добро. Пограничник, береги его!»

Окруженная сосновым войском, выгнулась под нещедрым северным солнцем изумрудная поляна. На самой ее вершине бусинами сидят бревенчатые дома. Это единственная в деревне улица Светлая, пока на ней 12 дворов и 36 жителей, из них 8 детей. Рядом современная детская спортплощадка, чуть дальше ферма, гаражи, две водонапорные башни. На углу в стилизованной старинной избе музей Мувыра, напротив на поляне — место для народных гуляний: сцена, лавочки, резные скульптуры. У пруда беседки и три сруба для гостей.

— Когда вы все это построили?
— В 92-м как начали, так и до сих пор строим.

— А деньги?
— Что вы всё про деньги? Я ж говорю, у меня много друзей, где-то договариваемся, где-то занимаем. Когда о деревне узнали, мы стали гранты получать. Детская площадка — помощь муниципалитета, ферма — на грант, заводик по переработке — тоже на грант. Конечно, выделенных денег не хватает, добавляем свои, но делаем. Вначале, когда у нас тут один дом стоял, жили мы с отцом и пара фермерских семей, ничего этого, конечно, не было и быть не могло. Но я придумал пияр-ход! — Корепанов произносит это слово на удмуртский манер. — Был по делам в Перми и привез оттуда страусов. Страусы в лесу! Журналистам такое же интересно? Значит, приедут, расскажут о нас, власти обратят внимание...

— Сработало?
— Конечно! Нам стали помогать — объяснять, что надо сделать, как подавать заявки на гранты. Дочка моя старшая, она по образованию учитель информатики, теперь занимается бумагами, а младшая — туристами, проводит экскурсии в музее. В ее дела я не лезу.

— Как строится ваш обычный день?
— Встаю в 6 утра, и начинается: надо дать разнарядки рабочим, съездить в Ижевск с документами, побегать по кабинетам, потом стройка же идет, потом надо технику проверить, комбайнеров накормить. Хлеб — самое важное. Я когда служил на границе, у нас там висел огромный плакат: «Хлеб — народное добро. Пограничник, береги его!» Я, как его видел, Мувыр вспоминал, отца, поле...

Потом в доме Корепановых обед. В меню борщ, салат из помидоров, шпик, мед к чаю. За стол садится вся большая семья, за исключением старшего зятя и внуков. Приехал подсобить на стройке даже родственник из Ижевска.

Я завожу разговор об устройстве удмуртского дома — чем он отличается от традиционного русского. Оказывается, раньше дома у удмуртов были низкими, с подполом, разделенными на жилую и хозяйственную половины. Теперь же в основном двухэтажные, с большой печью, как в Центральной России, сенями и отдельными хозпостройками.

На этот дом у отца и сына Корепановых ушел год. Сегодня дело идет быстрее. В деревне уже есть электричество, и воду больше не надо таскать из родника. Из крана течет и горячая: работает бойлер.

— Нам недавно из города привезли посудомоечную машину. Доставщик удивился, что мы в такой красоте живем, говорит: «Даже на море ездить не надо», — рассказывает младшая дочка Корепанова Маша.

— Ни разу не пожалели о том, что перебрались сюда? — спрашиваю у Ольги, жены.
— Как не жалела? Сто раз! — смеется Ольга. — Дети на дискотеку пойдут в Зуру, их проводить и встретить надо: у ворот стоишь, переживаешь. И он стоял, и я, не так, что ли?
— А в другом месте жили бы, совсем бы не переживала? — парирует Мувыр.
— Мама так только говорит, — вступается Маша. — Она за папу всегда горой, что бы он ни сделал.

Я спрашиваю о медведях: лес-то вокруг дремучий. Ольга рассказывает, что ходит к ним один настойчивый Михайло Потапыч. Рамки вытащит из ульев, мед слижет и уходит. И пугали его, и ругали — ни в какую. Потом случай вспомнили, как кто-то из знакомых за малиной ходил — она в лесу куда слаще садовой — раздвинул кусты, а оттуда медвежья морда: здрасьте-куманасти!
— Но от медведей в год гибнет человека два, а в ДТП тысячи; вон, машина стоит у окна, мятая вся, сосед еле живой остался, в больнице сейчас. Надо ли нам бояться медведей? — итожит Корепанов.

Променять Москву на Мувыр

Пока едим борщ, Маша рассказывает, что перебралась с мужем и двухлетней дочкой в Мувыр как раз перед пандемией. До этого оба работали в Москве. Когда Мария ушла в декрет и засела на съемной квартире в Подмосковье, все чаще стала задавать себе вопрос: что это за жизнь, когда домой приезжаешь только поспать, Москву видишь пару раз в месяц и, главное, родных рядом никого.
— А тут папа: приезжай, приезжай. В конце декабря мы перебрались сюда с дочкой, в феврале приехал муж, он сам родом из Ижевска. Теперь мы все здесь.

— В Москву не вернетесь?
— Нет, пока мне тут очень нравится: воздух, лес, за ребенка я спокойна. В гости есть куда пойти: к бабушке, к сестре, к соседям. Если в город хочется, в Ижевск можем съездить. Я занимаюсь туристами, веду соцсети. Но и папа у нас такой, что скучать не дает. Да, пап?

— Какие у вас законы в Мувыре? Что можно в деревне, а что запрещено?
— Алкоголь, — отзывается глава деревни. — Только по праздникам, потому что работников у меня всего 14 человек. Это на без малого 450 голов крупного рогатого скота. Овес выращиваем, ячмень, пшеницу. Земли 1100 гектаров, и она в 30 км отсюда, потому что вокруг Мувыра земля не наша, деревню признали, а землю-то разобрали давно. В таком большом хозяйстве если одно звено, один работник выпал из цепочки, все посыплется... Хотя был у нас такой опыт. Одного парня я выгонял. А потом сказал: надумаешь работать, приходи — я тебя за свой счет закодирую. И он пришел, слава богу. Свозил его к врачу, все — другой человек, не нарадуюсь. И стараюсь помогать: бычков дал, теперь он четверых поросят взял на выкорм.


— Только ему помогаете?
— Нет, всем. У нас такое правило: если хочешь жить и работать в Мувыре, мы дом поставим за счет хозяйства, дрова дадим, зерно, сено для скотины. Поросят, бычков — тоже бесплатно. Люди выкармливают, продают — и уже деньги. Зарплата у нас небольшая, 700 рублей в день, но больше я дать не могу, поэтому стараюсь так поддержать. Люди еще и поэтому остаются.

— Что еще нельзя?
— Воровать. Был один такой случай за десять лет — провели общее собрание. Понятно, что всем в душу не заглянешь, но после того случая — спокойно. Мы даже дома не закрываем, тут все свои, а если чужой приедет, то его видно.

— То есть участковый вам не нужен. А доктор, а школа?
— Участковый точно нет, в больницу сами ездим, у всех есть машины, и дорога теперь нормальная. А ребятишек в школу автобус забирает. Магазинов у нас нет, но в Зуре есть — можно пешком 5 км погулять, можно на машине. Если у нас все получится, как задумали, если разовьем агротуризм, переработку молока наладим, то и магазинчик с нашей продукцией откроем.

— А куда еще думаете сбывать молоко?
— Хотели бы в детские сады и школы поставлять. Но сейчас же электронные торги, кто меньше дал, тот и выиграл. А настоящее молоко не может быть очень дешевым, вот за это переживаю. Ко мне уже приезжали, предлагали бодяжить молоко прямо на ферме. Но я на это никогда не пойду. Хотя многие не понимают: «деньги, деньги»…

После обеда идем на ферму и говорим про главные праздники. Их в Мувыре четыре: конец посевной, Новый год, 8 Марта и День деревни. На 8 Марта Корепанов закупает несколько ведер цветов и в конце рабочего дня вручает мужикам: чтоб отнесли домой и поздравили жен и дочерей. А День деревни празднуют 9 августа, именно в этот день было подписано постановление о возвращении Мувыра на карту.

— Получается, у вас на возрождение деревни 17 лет ушло — с 1992-го по 2009-й?
— Могло и больше уйти. Мне очень помогла депутат Госсовета Удмуртской республики Елена Чиркова, она сама наша, зуринская. Поэтому и взялась помогать. Подала документы сначала в район, потом в Ижевск, а потом и до Москвы дошло. Я сам тоже ходил по кабинетам, но дело не двигалось. Я, если честно, кабинеты эти не люблю еще с 90-х. Тогда я дом хотел поставить законно, а бардак же был: меня гоняли из кабинета в кабинет, потому что земля уже была переведена в сельскохозяйственную, но никто на ней ничего не делал, так стояла. А потом я плюнул на всё и поставил дом, где хотел. До сих пор земля под домом мне не принадлежит, но это ладно, разберемся. Сейчас уже легче решать вопросы: о нас знают, глава республики приезжал, на выходных туристы бывают, — Мувыр развивается очень быстро. Если бы не пандемия и мы бы провели фестиваль регионального значения, о нас бы еще больше узнали и помогли в развитии. Но и так все хорошо вышло, я думал, что бороться за статус деревни буду до конца жизни. А теперь новые цели есть.

— Какие?
— Построить плотину, — ударение Корепанов делает на последний слог. — Деревянную водяную мельницу поставить, с нее начинался Мувыр; навесной мост на тот берег Лозы перебросить, туристические зоны сделать удобные, домики поставить. А в этом году до холодов надо сделать спуск к реке. После фермы отвезу, покажу вам, какая у нас там красота. И венерин башмачок растет. Вы когда-нибудь видели его? Редкой красоты растение, цветет раз в несколько лет, а в этом году его в нашем лесу много — это хороший знак.

После фермы мы едем к часовне. Там, ничего не объясняя, Александр Геннадьевич подводит меня к обрыву над рекой, и я понимаю: это то самое место, где в 1982 году он сидел и плакал над исчезнувшим с лица земли Мувыром. Сюда он приходит до сих пор: когда нужно принять важное решение или просто успокоиться и отдохнуть. Лес стоит, высокий и горделивый, река бежит, изгибаясь, за самый горизонт…
— Чувствуете, какая сила в этом месте? На этой земле мне духи предков помогают, — вдруг говорит Корепанов. — Такие ведь бывают тяжелые времена... Денег, допустим нет, людям заплатить за работу нечем. А у них семьи, дети. Что делать? И вдруг раз — сруб купили за 180 тысяч рублей. И на зарплату хватило и осталось чуть-чуть —можно жить дальше.

Помимо предков Корепанову помогают четыре поклонных креста, что стоят на четырех сторонах деревни, и планы по развитию. Александр Геннадьевич говорит, что готов на что угодно: хоть базу построить, хоть фестивали и праздники проводить, — лишь бы все поняли, что Мувыр перспективный, нужный, важный, и чтобы никогда больше ни у кого не поднялась рука стереть его с карты.

— Был один такой случай, на десятилетие со дня возрождения деревни приехала к нам пожилая женщина. И рассказала, что еще до войны дед ее тут, в Мувыре, был председателем колхоза. И очень хорошим председателем, при нем колхоз расцвел. Люди очень уважали его и ждали с войны, потому что, если председатель вернется, все наладится. Но председатель с войны не вернулся... Его долго оплакивали, и память о нем жива до сих пор. Я когда слушал ее, слезы наворачивались. Не то, чтобы я очень уж эмоциональный, но когда дело касается моей деревни... Это я к тому, что тоже хочу, чтобы обо мне помнили. Но еще хочу, чтобы понимали, что все это я сделал не один. Те, кто не смог жить в Мувыре, ушли, а свои остались. Я надеюсь, что как мини-завод дострою, еще к нам люди потянутся, «своих» должно быть больше.


... Когда Александр Геннадьевич везет меня обратно, нас останавливают две женщины. Они говорят с ним на удмуртском, потом переводят мне, что вчера Геннадьевич привез с рыбалки 12-килограммового карпа, жена его Ольга сварила уху, и вся деревня вкусно пообедала.
Потом делаем остановку в поле, Корепанов проверяет на зуб пшеницу: до начала жатвы есть еще пара недель, и урожай обещает быть хорошим — тоже приятные новости. А потом, ближе к цивилизации, мы встаем в пробке, и Мувыр долго говорит о труде крестьянина. Говорит горячо — о земле, о людях, о том, как трудно жить, выбирая между тем, поставить ли зубной протез или купить запчасть к трактору. Затем выдыхается и говорит уже спокойно:
— Ладно, что-то я завелся. Это все усталость. А усталость — не болезнь, пройдет. Так у нас, у удмуртов, говорят.

Это проект журнала «Нация» — «Соль земли»: о современниках, чьи дела и поступки вызывают у нас уважение и восхищение. Расскажите о нашем герое своим друзьям, поделитесь этим текстом в своих соцсетях.