Элина Быстрицкая: «Я была сыном полка»
Люди

Элина Быстрицкая: «Я была сыном полка»

Памяти великой актрисы.

автор Виктор Борзенко

26 Апреля 2019

В Москве на 92-м году жизни скончалась народная артистка СССР, незабвенная Аксинья в «Тихом Доне» Герасимова Элина Быстрицкая.
Нам довелось однажды говорить с ней о страшных годах войны — когда 13-летняя девочка Элина в одночасье стала взрослым человеком.


— Перед войной мы жили в Киеве. В одной комнатке ютились бабушка, старшая мамина сестра и мой двоюродный брат. Во второй, в десять квадратных метров, — папа, мама и я.
Впрочем, папа редко бывал дома. Военный врач, он постоянно разъезжал по гарнизонам, больницам, госпиталям. А мама работала в школе.

В июне 1941 года мы решили, что каникулы проведем за городом. Перед отъездом мама понесла в починку примус. Слесарь ей сказал: «Куда вы едете, мадам? Будет война!» — «Не говорите глупостей!» — решительно ответила мама. Хотя о надвигавшейся войне тогда говорили многие.
Мы поехали. Взяли только летние вещи. В Киеве остались вся наша теплая одежда и вообще все то, что в каждой семье накапливается годами. И вдруг 22 июня... Через неделю после начала войны я пошла в госпиталь, в котором служил отец. Это было в городе Нежин. Хотела попросить его определить меня на службу, но... решила действовать самостоятельно — мне был четырнадцатый год, самое время для подвигов.

Часовые на проходной не пропустили меня, тогда я завернула за угол и перелезла через ограду. В штабе госпиталя нашла кабинет комиссара, вошла и заявила: «Хочу помогать фронту». Фамилию комиссара помню по сей день — Котляр. Он внимательно посмотрел на меня и спросил: «Что ты умеешь делать?» Я очень важно, с достоинством ответила: «Для фронта я умею делать все». Комиссар вполне серьезно решил: «Хорошо, будешь работать в нашем госпитале. Разносить раненым почту, писать им письма под диктовку, читать газеты...»
И вот прошло уже 70 лет, а я по-прежнему вспоминаю о нем как о мудром человеке. Он, конечно, рисковал, беря на себя ответственность за ребенка, но понимал, как важно искалеченным войной людям общаться с приветливой, жизнерадостной девочкой.

До сих пор помню это страшное чувство: мы подошли к родному дому и увидели руины.

…Пришлось отступать. Я ехала с отцом. И когда наши грузовики выехали за город, мы обомлели: повсюду горел неубранный хлеб. Низко стелился дым, пламя катилось по полям. На это невозможно было смотреть без слез, но нам объяснили, что иначе урожай достанется врагу.

Дорогу никто не знал. Мы едва не попали к фашистам. Много мы сменили населенных пунктов, везде принимали раненых.
Со временем я окончила курсы медсестер. Наш госпиталь был сортировочным, и раненые поступали непрерывно. Втихомолку я гордилась, когда раненые в палатах говорили то ли в шутку, то ли всерьез: «Пусть придет вот та лаборантка, что с косичками, тогда я дам кровь, а другим — не дам». Может, они представляли, что это к ним приходит дочка или младшая сестричка. А я изо всех сил старалась сделать укол так, чтобы им не было больно. Освоила маленькую хитрость: надо отвлечь внимание раненого от укола каким-нибудь иным физическим действием — например, легонько шлепнуть его ладошкой. Кто-то научил меня микроскопировать, потом я стала самостоятельно делать все анализы. Словом, я стала хорошей лаборанткой военного госпиталя, мою работу ценили и перестали делать скидку на возраст.

Что самое страшное было в войну, что никогда не забудется? Смерть людей на моих глазах, запах крови, который меня долго преследовал, горящие города, голод.
А еще я вспоминаю железнодорожную станцию, на которой остановился наш эшелон. Рядом стоял развороченный снарядом большой пульмановский вагон. Ветер выносил из него в черную обугленную степь белые треугольники — письма с фронта и на фронт. Я печально смотрела на эту метель: сколько же людей не дождутся весточки от своих родных, будут думать, что они погибли!
Я видела, что и раненые бойцы смотрят со страшной тоской в глазах на метель из писем. Может быть, каждый из них думал, что в неизвестность улетал и его треугольник.
Мне хотелось крикнуть им, что, возможно, среди этих писем и мое письмо или письмо мне от папы. Но я промолчала: зачем добавлять к чужому горю свое?

Кстати, папа не был со мной. Незадолго до этого его отправили под Сталинград. Он писал, что жив-здоров и надеется на скорую встречу. Потом письма перестали приходить, и наступило глухое молчание. Мы с мамой подозревали самое худшее. Как могли разыскивали папу, но ответа на свои запросы не получали. И каждый день надеялись: вот сегодня придет от папы письмо.
Оно пришло, но только через несколько месяцев. Оказалось, что папу из-под Сталинграда направили на Кавказ, где шли кровопролитные бои. Его часть попала в окружение. Они получили приказ выходить к своим поодиночке, мелкими группами. Папа уже отрастил бороду, обзавелся штатской одеждой. Как всегда на войне, помог случай. Тяжело заболел генерал, командовавший остатками разгромленных войск. За ним прислали самолет. Папу приставили его сопровождать. Так он оказался, наконец, за линией фронта и немедленно стал нас разыскивать.

В 1944 году война покатилась к закату. И стали поговаривать о том, что таким молоденьким, как я, уже нет особой необходимости служить. «Тебе надо учиться, — сказали мне. — Возвращайся в нормальную жизнь». Меня отправили в штаб, я взяла справку о том, что добровольно служила в действующей армии, и вместе с мамой и семилетней сестренкой мы поехали в Киев, а папа остался в армии. И вот сколько лет прошло, а до сих пор помню это страшное, щемящее чувство: мы подошли к нашему родному дому и на его месте увидели руины. Отправились в Нежин, откуда уходили на войну, и там нашли себе временное пристанище.

...Уже много лет спустя, когда мне нужно было оформлять пенсию, в отделе кадров Малого театра начальница заявила, что мое участие в войне невозможно подтвердить никакими документами, и что Быстрицкая, дескать, никогда ни на каком фронте не была. Меня это разозлило. Я поехала в архив Министерства обороны и попросила восстановить справедливость. Можно представить, в каком я была ужасе, когда мне сказали, что моей фамилии в списках нет. Я настаивала, называла номера госпиталей. Наконец, документы нашлись. Правда, не за весь период, а лишь за часть. Но и по ним мне определили полтора года службы в действующей армии. Это очень серьезный срок — такой есть не у каждого фронтовика. И вот со временем меня наградили орденом Отечественной войны II степени и значком «Сын полка», поскольку звания «Дочь полка» просто не было.



Из бумажного архива «Нации», №17, ноябрь 2015 года.