Когда сам Гергиев немножко позавидовал Ростову
События

Когда сам Гергиев немножко позавидовал Ростову

Почему опера «Жанна д'Арк» круче голливудских блокбастеров? Объясняет режиссер-постановщик, звезда Мариинки Юрий Александров.

автор Светлана Соколова 

ПАРТНЕРСКИЙ МАТЕРИАЛ

11 Июня 2016


Когда 15 лет назад меня позвали в Ростов, как раз происходил переход из театра опереточного в музыкальный, а потом в театр оперы и балета. Я поставил здесь «Мадам Баттерфляй», «Князя Игоря», «Бал в Савойе». Поначалу ведь меня пугали: Ростов — это не оперный город, здесь нужна оперетка. Все вранье. Здесь нужно все хорошее: плохая оперетка не нужна, хорошая опера нужна и наоборот.

А сегодня уже в Ростове «Жанна д'Арк». Это прорыв, настоящий поступок. Гергиев меня перед отъездом спросил: «Куда?» — «В Ростов». — «Что там?» — «Жанна д'Арк». — «Чайковского?» — «Да нет, Верди». Пауза. Он промолчал, но я видел, что-то там у него дрогнуло, зацепило его. Я подумал, что если бы я был немножко умнее и сообразительнее, и эта идея пришла ко мне первому, то, приди я к Гергиеву и скажи: хочу поставить «Жанну д'Арк», он бы сказал: «Конечно. Давай ставить». Но нет, идея родилась в Ростове у Андрея Аниханова.


В «Жанне д'Арк» Верди полностью переосмыслил средневековый сюжет. Он написал абсолютно современную вещь. Про нас. Вся опера — это клипы. Жанна и семья, Жанна и война, Жанна и любовь. Такие вспышки-впечатления, как в сегодняшнем кино. Получилось очень легко для восприятия, очень компактно: вся опера идет всего два часа. Современники Верди писали в это время огромные пятиактные произведения. И это очень эффектное произведение. Опера начинается с отречения короля, он просто стоит на коленях перед народом. Я нигде больше такого не видел.


На афише нашей «Жанны д'Арк» написано «18+». Но не думайте, тут не будет обнаженки, жесткость в другом.


Но Верди вообще был смелым. Вспомните, как его гнобили за «Травиату»! Что это такое, на сцену выводить женщину с панели! А сегодня про Верди говорят, что он писал попсовые вещи. Но это же простота в хорошем смысле, от изощренности. Когда ты уже можешь позволить себе писать музыку не головой, но сердцем. Как раз сегодня очень много пишут из головы. Я как-то в Комарово был в доме отдыха Союза композиторов. И за стеной моего номера оказался известный композитор. В общем, на второй день я оттуда сбежал и был готов жить под любой мшистой кочкой, чтобы только не слышать того, что я слышал. Как мой заслуженный сосед лупил по клавишам в поисках подходящей ноты. Просто методом тыка подбирал, совершенно головная музыка. Верди точно так не писал. У таких композиторов, как Верди, мелодия была на первом месте. А мелодия — это основа любого хита.

Это по-хорошему современная пьеса. Не в том смысле, как сейчас любят ставить: современно — значит, проститутки, водка, полицейские и «намеки на президента», понятные только впечатлительным критикам и не понятные мне — например, «часы на правой руке». Слушайте, лет на десять опоздали такие «решения». Я смотрел такого «очень современного» «Бориса Годунова». У Мусоргского так написано, что в сцене в келье Пимена музыка — как шуршание пера, которым пишет монах. И вот вам «прогрессивная» версия: Пимен в келье и, конечно, с ноутбуком — и вот он шлепает по клавишам. А это никак с музыкой не пересекается. А, значит, не работает. Зато он в клобуке и с ноутбуком. Откровение! В «Жанне д'Арк» — здоровая современность, не за уши притянутая, а та, которая из самого материала идет.

Дураков нет. Если 140 лет опера пролежала практически нетронутой, не ставилась в России, это не значит, что никто не заглядывал в справочники и не узнавал, что молодой Верди написал «Жанну д'Арк». В Италии она идет крайне редко, раз в 30 лет, может быть, в России — никогда. Значит, что-то режиссеров останавливало. Я думаю, вот в чем дело: молодой Верди написал эту оперу в порыве страсти, написал так, как он чувствовал. У него еще не было большого опыта работы, и он не до конца понимал, какова специфика голосов, когда исполнителям нужно дать передышку. Получилось крайне сложно для исполнения.  Совсем недавно была премьера «Жанны д'Арк» в «Ла Скала», и там пела Анна Нетребко — и она делала это на пределе своих колоссальных возможностей. Но постановка меня оставила равнодушным, потому что там режиссер позволил себе много идей, которые идут вразрез с Верди. Не все произведения это терпят. Эта вещь точно не терпит. Она сама по себе очень яркая, сложная, кружевная, что ли. Ну, вот, представьте, вам нужно починить кружево. И оставить нельзя — порвется еще больше и через край не заштопаешь — отвратительно получится.


Верди настолько переосмыслил сюжет, что Жанна у него не сгорает. Но огонь важен, и у нас все равно есть сцена аутодафе, где сжигают как ведьму другую несчастную девушку просто потому, что разъяренная толпа требует жертвы.  Жанна у Верди — это переизбыток страстей.

Я думаю, что очень скоро в Ростове я смогу увидеть те спектакли, которые 15, 10 и даже 5 лет назад были бы здесь немыслимы. Когда только открылся новый театр, я поставил здесь «Мадам Баттерфляй», сделал ее тонкой, ориентальной. 150 раз ее сыграли, гастролировали с ней по Европе с огромным успехом, я знаю, что в Ростове  ее очень полюбили. Но в это время в моей душе зрела совсем другая версия «Баттерфляй» — жесткая, происходящая после 1946 года, сразу после Хиросимы. Тогда поставить такое в Ростове я не мог, но потом я не один раз работал с этой трактовкой.


Я всегда учитываю, где я ставлю спектакль: в «Метрополитен-опера», в Большом театре, в Мариинском или в Ростове.


Нельзя просто воткнуть  металлический лом в позвоночник зрителя и сказать: я так чувствую, я так хочу! Что будет? Травма. Очень хочется сказать, что ты самый умный, что твоя концепция лучшая. Режиссура — это страшный сгусток амбиций. Но чуть перегнешь в одну сторону — будет пошло, чуть в другую — скучно. И всегда нужно помнить, что публика на генетическом уровне ждет от оперы чуда. В драме могут простить два одиноких стула на пустой сцене, в опере — нет. Человек ждет, что на него обрушится море впечатлений, начиная от музыки и заканчивая костюмами, которые интересно рассматривать. Лишать людей всего этого грешно.


Я всегда помню, где я ставлю спектакль: в «Метрополитен-опера», в Большом театре, в Мариинском или в Ростове. Что бы там ни говорили, это важно. Условия, места, люди — все разное. Вот мы в Петербурге охвачены холодом, простудой, кашлем. От этого даже речь наша иногда кажется бессвязной. Потому что ты не всегда понимаешь, человек тебе что-то еще говорит или уже кашляет. В Ростове совсем не так. У меня есть театр в Петрозаводске, я его давно курирую, он совсем другой — незащищенный, трогательный, нищий, но не нищий духом, конечно. Это такая история Достоевского. И весь регион такой. А здесь земля плодоносит, здесь публика, которая готова и умеет радоваться. Как-то в один год я ставил сразу три «Князя Игоря» — получились три совершенно разных спектакля. Один я ставил в Самаре, и я точно знал, что должен сделать спектакль-праздник. Там люди в своих серых буднях истосковались по чему-то яркому, кроме того, все много лет ждали окончания ремонта здания театра. Я понимал, что должен им подарить красивый русский праздник — чтобы даже пьянство выглядело как залихватская бравада. Московская и ростовская постановки по смыслам были близки, но по подаче московский был гораздо более жестким. Мне захотелось сделать акцент на том, что волнует меня в смысле идеи — вечный конфликт между властью и народом, ответственность власти перед людьми. И главный удар я приготовил для Москвы. В Москве я ставил спектакль в «Новой опере» — практически под стенами Кремля. Объясню разницу. Вот знаковый эпизод с затмением: бьет набат. В ростовской версии люди просто собираются на площади. А в московском спектакле молодых парней отрывают от матерей и сбрасывают в угол, как пушечное мясо. Потому что поддатый Игорь решил срочно пойти на половцев. По ростовской сцене он ходил озабоченный, а в Москве просто пьяный шатался.


На афише нашей «Жанны д'Арк» написано «18+». Но не думайте, тут не будет обнаженки, жесткость будет в другом. Очень жесткие человеческие отношения, молодой человек просто может не понять этого. Тем не менее, мы в декорациях стремились к историзму: знамена, гербы, архитектурные символы той эпохи. Это послание в первую очередь молодым людям, которые Ленина и Троцкого не различают, и уж точно не знают, кто такая Жанна д'Арк.  Я когда с совсем молодыми людьми сталкиваюсь, провокацией занимаюсь: «Опера вам нравится?» — «Да не особо». — «А какую видели?» Все, ни одного названия оперы не знают.


«Жанна д'Арк» — это вызов для всех артистов, потому что это очень сложный материал. В Ростове мы репетируем в четыре состава. Моя позиция: все артисты, которые хотят работать, должны работать, им нельзя отказывать. Мои коллеги всегда меня критикуют: что ты репетируешь по четыре состава? Нет, нужно. Если намечается хороший спектакль, пусть все участвуют, это рост труппы. Конечно, четыре состава наберешь не в каждом театре, это знак того, что в ростовском театре высокое качество голосов. Голос — больше ничего не нужно артисту. Остальное делает режиссер: из толстенького — худенького, из глупенького — умненького. А вот если нет голоса, можешь выпрыгнуть из штанов — ничего не получится. И сегодня Ростов поставляет голоса во многие серьезные столичные театры. Сейчас у вас два блистательных баритона; четыре Жанны — все разные. И это здорово. Худшая режиссерская концепция — это резиновая шапочка, которую ты хочешь насадить на все головы. Нет, все разные — темпераменты, голоса. Нужно это уважать, вплоть до того, что менять мизансцены: кому-то это движение хорошо, а кому-то совсем не подходит. Артист не должен выглядеть дураком на сцене, спектакль нужно подстраивать под каждого.


ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ: Свидание в опере. Справитесь? ТЕСТ ДЛЯ НАСТОЯЩИХ ПАРНЕЙ