Профессор, который никому не ставил двоек

В октябре 2025 года Южный федеральный университет отметит 110-летие с момента основания. Проект «Люди ЮФУ» посвящен выдающимся личностям, педагогам и исследователям, внесшим неоценимый вклад в развитие университета. Именно их труд и преданность делу создали прочную основу, которая позволяет ЮФУ и сегодня оставаться лидером российского высшего образования и науки.
Наша новая история — о выдающемся математике и механике Иосифе Воровиче.

Вундкеркинд из Стародуба

Имя Воровича прочно связано с Ростовским университетом, хотя родом он был из Стародуба — маленького старинного городка в Брянской области. В 1920 году, когда Иосиф появился на свет, там проживало всего-то десять тысяч человек. Ни отец, простой бухгалтер, ни дед, неграмотный скорняк, и представить себе не могли, что в будущем их хрупкий мальчик станет академиком АН СССР и РАН, за свою работу дважды получит Государственную премию, и что в далеком южном мегаполисе он создаст НИИ механики и прикладной математики, где многие годы будет директором.

Условия для развития, что и говорить, были не самые подходящие: Иосифу исполнилось только 10 лет, когда умерла мама. Вскоре скончался и отец. Оставшись сиротой, мальчик жил у тети, которая работала санитаркой в госпитале.
Однако ему повезло со школой и с учителем математики: бывший офицер броненосца «Потемкин» влюбил Иосифа в «царицу всех наук»: «Я просто любил математику, любил и все, даже не могу объяснить почему».
Уже в 7-м классе начали проявляться его незаурядные аналитические способности, и с одаренным ребенком стали заниматься по индивидуальной программе. «Потом дело дошло до того, что когда я был в 9-м классе и учитель заболел, директор попросил меня вести занятия», — вспоминал Ворович. Целый месяц девятиклассник преподавал математику десятым классам.

На талантливого паренька приезжали смотреть представители Смоленского пединститута, манили хорошей стипендией. Деньги в его скромном положении были крайне не лишними, но Ворович отказался. Он твердо решил ехать в столицу, поступать в МГУ — «лучший вуз в мире!», — как он был уверен. И в 17 лет стал студентом механико-математического факультета.В книге «Как далеко до завтрашнего дня» академик Никита Моисеев вспоминал, как в общежитие на Стромынке в их комнату «матерых» третьекурсников зашел «невысокий худенький мальчик с большими грустными глазами, в которых запечатлелась вся мировая скорбь». К мировой скорби прилагался огромный провинциальный чемодан, стянутый ремнями. Под ними торчали бурки-валенки. В них, как насмешливо заметил Моисеев, «маленький Иосик должен был ходить в холодную московскую зиму».
Ворович, со своей стороны, едва попав в цитадель науки, увидел «полуголых парней, которые резались в карты» и которые сразу же отправили новобранца за пивом. Впрочем, очень скоро Моисеев и Ворович стали лучшими друзьями.

В интервью Александру Акопову Иосиф Израилевич вспоминал, что в 1930-х МГУ резко выделялся «над всем, что было в мире и стране»: «Там творили математику ХХ века вообще. Там преподавали выдающиеся ученые-механики и математики: академик Сергей Алексеевич Чаплыгин, будущие академики Александр Иванович Некрасов и Леонид Самуилович Лейбензон. А самое главное, в чем нам повезло, это молодое поколение ученых, которые непосредственно с нами занимались. Тогда они были преподавателями-доцентами, молодыми профессорами, но кто это были — тоже будущие академики Келдыш, Седов, Гельфанд, Ишлинский, Работнов, цвет и гордость не только нашей, но и мировой науки. Вот у этих людей я учился, у них я прошел школу».

Впоследствии сам Ворович станет для ростовских студентов таким же, горящим своим делом, молодым ученым, на семинарах которого ни минуты не скучно. А в МГУ он попал в момент внутренней перестройки, когда ломались традиционные концепции: «Нам читали лекции, по которым не было учебников. Мы слушали эти лекции, конспектировали, и затем учебники писали по нашим конспектам».

Ворович признавался, что университет поднял его на новый уровень любви к математике. Он перешел на отделение механики и не раз подчеркивал, что многим обязан университету за широту развития. «Мы, механики, проходили курс математики так же, как математики, курс физики — вместе с физиками. Это на меня повлияло сильно».Молодой Ворович успевал не только в математике. Мечтал попасть в Большой театр — и попал. Причем как артист: студентам предложили сыграть в массовке. «Мы двигались на заднем плане с копьями в руках. Нас самих из зала видно не было, мелькали копья и слышался топот. Как артистам нам выдавали контрамарки на балкон. Видно было не все, но оперные партии я запомнил на всю жизнь».

«Прикладная теория должна бить в точку»

Закончить МГУ Ворович не успел. 21 июня 1941 года он отметил свой 21 день рождения. А завтра была война.
Она не стала полной неожиданностью для ребят, о войне говорили уже в апреле. После речи Молотова все комсомольцы университета объявили себя мобилизованными, и уже в конце июня их отправили рыть окопы под Орлом и Брянском. Но расходовать таким образом будущие умы страны было не лучшей идеей, и вскоре математиков призвали в военные вузы. Ворович попал в Военно-воздушную инженерную академию имени Жуковского.

«Ну что сказать? Это повезло мне уже третий раз в жизни. Традиции развития механики в Московском университете были заложены Николаем Егоровичем Жуковским, и он же явился основателем будущей академии. И я опять столкнулся с этими традициями… Там были собраны такие кадры в области науки и техники, которые по силе не уступали университетским! Но работали в прикладных направлениях». Перед академией и курсантами стояла цель создать программу перевооружения армии. Что и произошло в 1943-м. Новые танки, новые самолеты, новые кадры в корне изменили ход войны.

Ворович учился под руководством крупнейшего специалиста по баллистике Дмитрия Вентцеля — человека, о котором говорили, что ему известно абсолютно все. Ходил анекдот, что будущая жена профессора, потрясенная его эрудицией, как-то наивно спросила: «Неужели вы все знаете?» И получила ответ: «Не все, но три четверти знаю». Чувства юмора Дмитрию Александровичу было не занимать, и это тоже передавалось ученикам.
Никита Моисеев, попавший в ту же академию, вспоминал о Вентцеле как о минималисте: «Всякие лишние усложняющие вычисления, не мотивированные необходимостью, — смертный грех! Любая прикладная теория должна бить в точку — быть предельно простой!» Того же гениального принципа придерживался всю жизнь и Ворович.

Серьезное влияние оказал на курсантов и Владимир Пугачев, начальник кафедры воздушной стрельбы (позже он руководил кандидатской диссертацией Воровича). «Вся артиллерия, каждый снаряд стрелял по его таблицам, — рассказывал Ворович, — он был руководителем всех работ, по которым составлялись таблицы стрельбы, и эта работа — колоссальная. Машин не было, расчет траектории — каждый — велся вручную и занимал страниц 20-30 вычислений убористым почерком в тетради».
И при такой нагрузке — редкостное терпение и демократизм: «Я не помню случая, чтобы Вентцель и Пугачев, которые были генералами, а мы — лейтенантами, даже голос повысили».

Пугачев, позже описывая путь своего одаренного ученика в академии, часто оперировал словом «первый»: «Ворович первый начал изучать устойчивость систем с учетом случайных возмущений… В 1949 году заложил основы нового направления в общей теории устойчивости… Первый в мировой науке применил методы теории вероятностей и теории случайных функций… Заложил основы статистической динамики тонкостенных конструкций…» и так далее.

Но учеба в академии не освобождала от командировок в действующую армию. Ворович попал на Волховский фронт в полк истребителей — старшим техником эскадрильи по вооружению. Вспоминал: «Бывало, целыми сутками не удавалось ни на секунду сомкнуть глаз, каждую ночь приходилось ремонтировать подбитую материальную часть, чтобы с наступлением светлого времени суток выпустить больше машин».Увы, в 1945-м война для него не кончилась. Воровича отправили на Забайкальский фронт, где он служил механиком самолета в составе рискового ближнебомбардировочного полка.
Потом были еще три года учебы и работы в академии. Завершилась служба только в 1950-м.
В том же году Ворович, капитан-инженер, защитился по закрытой теме, став кандидатом технических наук. Демобилизовавшись, он попал в Ростов-на-Дону.

Доценты на Дону

«Ростов нас принял благожелательно и быстро зачислил в свои, — вспоминал Моисеев, попавший с другом по распределению в один город. — Неожиданно оказалась очень приятной и деловой атмосфера на нашем физико-математическом факультете. Там собралась весьма квалифицированная компания доцентов, подобранная еще профессором Мордухай-Болтовским, приехавшим в 1914-м году из Варшавы. Все доценты факультета были профессионалами высокого класса. Именно они определяли погоду на факультете, который тогда был заметным явлением на фоне других провинциальных университетов».

Ворович начал работать на кафедре теоретической механики вместе с другими выпускниками МГУ — Никитой Моисеевым и Леонидом Толоконниковым. «Все мы были кандидатами наук, только что защитившими свои диссертации и без всякого опыта педагогической работы, — пишет Моисеев. — Мы сразу вцепились в дело, начали его терзать, и это определило дух кафедры».

Первой совместной инициативой эмгэушников стал семинар по математическим проблемам механики. Занятие, которое вели тридцатилетние доценты, быстро стало популярным среди студентов — оно выпадало из стандартной схемы. Студенты вспоминали: «Было очень интересно. Обстановка дружеская, непринужденная. Все делалось доброжелательно, с чувством юмора, при полном отсутствии занудства. Такой наукой хотелось заниматься!» К тому же, это была новая по тем временам математика — теория операторов, теория упругости, нелинейный анализ.

В Ростове москвичи особенно полюбили щедрый южный сентябрь: занятий еще не так много, а жара становится приятным теплом. Часто ходили на Дон. Брали лодку и втроем под вечер плыли вверх по реке. Там было несколько песчаных безлюдных островков, где доценты любили проводить закатные часы.
«Мы жили раскованно и весело, — вспоминал Моисеев. — После заседаний кафедры или ученого совета было принято ходить в «букинистический магазин»: небольшое местечко на Энгельса, где продавали в разлив недорогие донские вина».

Ворович ходил больше за компанию, он практически не пил спиртного, однако однажды стал жертвой чьего-то розыгрыша. Из ресторана «Дон» ректору университета прислали страницу жалобной книги. Запись гласила: «Когда я попросил третью поллитру, мне в этом грубо отказали!» Подпись: доцент университета Ворович. Воровича тогда слегка «проработали» на собрании.В Ростове Иосиф встретил и любовь всей своей жизни — девушку Любу, на которой женился в 1955-м. Об этом событии он написал своему другу, математику Мышкису: «Моя жена окончила физико-математический факультет нашего университета. Она на 10 лет младше меня, но думаю, что мое природное легкомыслие сгладит эту разницу». А в 1960-м сообщил о дочке: «У меня родилась дочь, мы ее назвали Аленкой. Ей сейчас 8 месяцев. Это ужасно смешной и беспокойный человечек».
Один из учеников рассказывал, что Ворович принимал людей и вникал в сложные задачи, и все это время Аленка буквально сидела у него на шее. Из письма Мышкису: «Нашей Аленке на днях исполнилось 4 года. Она уже большая и очень понимающая девочка, но печатных работ по математике у нее пока нет...»

Без чопорной субординации

Уже в 1958-м Иосиф Израилевич защитил докторскую диссертацию, а спустя три года возглавил в Ростовском государственном университете кафедру теории упругости. Начал преподавать и очень увлекся, быстро став не только признанным авторитетом, но и одним из самых любимых педагогов на мехмате.

Вот пара высказываний учеников: «В его манере чтения лекций удивительным образом сочетались глобальные проблемы механики и математики с живыми практическими задачами, яркие примеры из истории механики (и не только механики!) и умение доходчиво объяснять самые сложные разделы курса»; «лекции Воровича никогда не были сухой теорией, они сопровождались реальными примерами из жизни, и студенты чувствовали будущую востребованность этих знаний».

Была у профессора и другая отличительная особенность: двери его кабинета были открыты для всех. Доктор физико-математических наук Сергей Буйло вспоминал, что Воровичу была чужда «чопорная субординация»: «Он одинаково внимательно общался и с заслуженным доктором наук, и с младшим научным сотрудником, только что пришедшим после окончания университета».

Еще более внимательно относился Иосиф Израилевич к студентам. Академик РАН Владимир Колесников вспоминал, как до глубины души был удивлен, когда, находясь в эпицентре серьезного научного собрания, Ворович нашел момент для звонка одному из учеников. «Обстановка была накаленной: спорили, эмоции лились через край. И вдруг Иосиф Израилевич тихонечко встал, подошел к телефону и позвонил своему студенту, объясняя, как правильно задать граничные условия для решения задачи... Этот поступок говорит о безраздельной преданности своему делу, своим ученикам. И они платили ему тем же. Его лекции не просто посещали, его слушали, внимали каждому его слову. Трудно было не оценить остроту его ума, энергию и темперамент».

Кстати сказать, Ворович среди студентов был знаменит и тем, что не ставил двоек. «Двойка студента не воспитывает, а унижает», — считал он. Когда однажды Ворович двойку все-таки поставил, студент молча принес заявление с просьбой об отчислении.
Это был единственный случай. Школа Воровича насчитывает более 55 докторов и свыше 200 кандидатов физико-математических наук. Среди его учеников член-корреспонденты и академики Российской академии наук, ректоры вузов, заведующие кафедрами, доценты.Не меньше поражала его способность к многозадачности. Выпускник кафедры теории упругости Борис Вольфсон в книге «Воспоминания об академике Воровиче» описал, как однажды пришел за консультацией: «Заглянув в дверь кабинета, я увидел, что Иосиф Израилевич занимается несколькими делами одновременно. В одной руке он держал бутерброд с сыром. Бутерброд был, видимо, вчерашний, сыр выгнулся на нем, как крыша китайской фанзы. Другой рукой он держал письмо, которое просматривал. К уху Ворович прижимал плечом телефонную трубку и что-то говорил. Время от времени он откладывал письмо и выпивал пару глотков бледного чая. Я понял, что мой визит не ко времени, и стал, пятясь, выходить из кабинета. Но Иосиф Израилевич жестом предложил мне вернуться и показал на большую доску, которая висела на стене его кабинета. Я подошел к доске и стал на ней писать и рисовать, намереваясь дать потом устные комментарии. А дальше Иосиф Израилевич дожевал свой бутерброд, выпил остатки чая, повесил трубку, отложил письмо и, подойдя к доске, объяснил мне, что нужно делать, не задав ни одного уточняющего вопроса».

При всей огромной загруженности ничто человеческое было Воровичу по-прежнему не чуждо. Университетская компания продолжала дружить и за пределами альма-матер. Часто ходили друг другу в гости, часто бывали в филармонии, иногда проводили воскресные дни на Дону, покупая канистру пива и ведро раков, любили петь русские песни на два голоса; у Воровича, по словам Моисеева, был «тонкий слух несостоявшегося музыканта».

Ростом с Ньютона

В 1969 году на базе университета был создан Северо-Кавказский научный центр высшей школы. Спустя два года, в 1971-м, на заседании центра приняли решение организовать Научно-исследовательский институт механики и прикладной математики. Директором НИИ закономерно стал профессор Ворович. К тому времени он уже был избран членом-корреспондентом Академии наук СССР. Но чисто теоретическая работа перестала его удовлетворять.

Еще в годы учебы в академии имени Жуковского Ворович открыл для себя «самое существенное»: «математика не просто прекрасная наука, но колоссальное орудие исследования окружающего мира». Это была его принципиальная позиция, сформированная не только МГУ, но и «университетами войны».«Вот идут споры о том, что определяет развитие науки — математика ли сама по себе или прикладные вопросы играют фундаментальную роль в развитии чистой математики? — рассуждал Ворович в интервью. — Одни считают, что прикладная математика — второстепенная работа, а чистая математика — высший класс. Другие, Келдыш, например, считают, что математика живет только благодаря прикладным исследованиям. Весь мой опыт жизни говорит, что справедлива вторая точка зрения».

Еще в 60-х кафедра Воровича сделала первую большую работу по хоздоговору: математики создали новую методику расчета крупных колес прокатных станков. «Многие вообще с удивлением на меня смотрели: как Ворович, теоретик, ну, неплохой теоретик. Зачем ему прикладные исследования, зачем грунты, зубчатые передачи? — смеялся Иосиф Израилевич. — А я уже был в периоде, который наступает у любого ученого, когда ему хочется видеть не только формулы, статьи, книжки. Жизнь кругом!
Работа эта была замечательна тем, что я сплотил большой коллектив молодых людей, которые раньше ничего, кроме формул, не видели. А когда мы сделали модели и на практике подтвердили все теоретические данные, они были поражены. Они наглядно увидели момент торжества науки».

Вскоре НИИ стал одним из ведущих научных центров страны в области механики и прикладной математики. Институт поражал разнообразием и широтой задач. Вместе с научными направлениями, развивались прикладные исследования — в области контактной прочности (машиностроение), механики полимеров и грунтов (сельское хозяйство), дефектоскопии, фундаментостроения, сейсморазведки, геоэкологии, тонкостенных конструкций (кораблестроение).

Ростовский НИИ занимался и такими масштабными проектами, как диагностика прочности элементов конструкции первого российского многоразового космического корабля «Буран» — по просьбе самого генерального конструктора проекта. Приложили ученые руку и к государственной реликвии: один из отделов института разработал акустико-эмиссионную диагностику кремлевского Царь-колокола.

Несколько лет НИИ Воровича посвятил неподъемной, казалось бы, задаче — созданию имитационной экомодели Азовского моря, первой в истории человечества. Эта модель позволяла наглядно рассчитать закономерности функционирования системы, прогнозировать самые разные процессы: от гидрологических до антропогенных; оптимизировать промысел рыбных популяций, ставить эксперименты, которые невозможно провести в самом море. Разработки эти универсальны и могут быть адаптированы для других экосистем, и сегодня на основе этой модели создаются новые современные имитации.

В 1983 году Ворович и коллектив, работавший над моделью, получили Государственную премию СССР. А в 1998-м Иосиф Израилевич в составе группы ученых был удостоен Госпремии РФ — за цикл работ «Фундаментальные проблемы тонкостенных конструкций»: в них решались насущные вопросы строительной механики и проектирования.
Среди немалого количества наград есть и золотая медаль имени Петра Капицы, которая присуждается за выдающиеся работы по физике; ростовский профессор получил ее «за научные заслуги».К 60-летию Иосифа Израилевича Алексей Гольденвейзер, один из крупных исследователей в математической теории оболочек и большой друг семьи, написал в юбилейном домашнем альбоме: «Ворович все может. Если перевести на счет института достаточно денег, то он что угодно сосчитает, докажет, проверит и опровергнет. Не поскупитесь на перевод, и Ворович определит траекторию летающей тарелки, докажет теорему Пифагора для Бермудского треугольника, обнаружит лох-несское чудовище и протащит его в членкоры…»

Ростовским НИИ механики и прикладной математики Ворович руководил 30 лет, до 2001 года (сегодня институт носит его имя), действительно решив за это время множество самых разнообразных задач.
Он и умер, не болея, а занимаясь очередным проектом. После рабочего дня вернулся домой, сел на диван и попросил жену измерить ему давление. Когда она вернулась с тонометром, Иосифа Израилевича уже не стало… На письменном столе осталась лежать незавершенная рукопись его лекций. Это была энциклопедическая монография «Лекции по динамике Ньютона». Дорабатывали этот титанический труд и выпускали в свет его преданные ученики.

Профессор Яков Ерусалимский в книге воспоминаний писал: «В Англии, в музее, я увидел кровать, на которой спал Исаак Ньютон, и понял, что они с Иосифом Израилевичем были приблизительно одного роста. И не только физического».