Охотник за невидимками

В октябре 2025 года Южный федеральный университет отметит 110-летие с момента основания. Проект «Люди ЮФУ» посвящен выдающимся личностям, педагогам и исследователям, внесшим неоценимый вклад в развитие университета. Именно их труд и преданность делу создали прочную основу, которая позволяет ЮФУ и сегодня оставаться лидером российского высшего образования и науки.

Наш первый герой — профессор Ростовского университета Дмитрий Ивановский, который открыл миру новое направление в биологии — вирусологию.

Случилось это в 1892 году: всемирную дату рождения вирусологии отмечают с момента публикации Ивановским небольшой статьи в «Бюллетене Императорской Санкт-Петербургской Академии наук». Статья была напечатана на «языке науки» — немецком, это давало возможность ознакомиться с ней ученым других стран. Называлось исследование «Uber die Mosaikkrankheit der Tabakpflanze» («О мозаичной болезни табака»), вышло оно и на русском, в другом журнале.

Однако никак нельзя сказать, что открытие Ивановского, тогда молодого кандидата естественных наук Санкт-Петербургского университета, вызвало бурю оваций и восторг коллег. Его доклад в зале Петербургской академии наук прошел тихо, без прений, без вопросов и даже без особого интереса.

Ученых мужей можно понять, на тот момент Дмитрий и сам до конца не осознал, с чем столкнулся. В одном он был уверен: мозаичная болезнь вызвана не бактерией, а организмом еще меньшего размера. Возможно, мир сверхмалого таит нечто ультрамалое?

Великий шведский натуралист Карл Линней, в XVIII веке создавший Systema naturае («Система природы») и кропотливо разделивший всех земных существ по классам и родам, организмы, видимые лишь в микроскоп, определил в одну категорию — «хаос». И предупредил: «Грешно даже изучать их, так как Творец, создавая невидимок, имел в виду сохранить этот мир в тайне от человеческого познания».
Микробиология первая нарушила этот этический запрет. Но только сконструированный в XX веке электронный микроскоп позволил увидеть то, о чем тихим и твердым голосом, надеясь на полемику с коллегами, сказал в своем историческом докладе Ивановский: «Я нашел, что сок больных мозаикой листьев сохраняет свои заразные свойства даже после фильтрования через свечу Шамберлана».

«Свечой» назывался антибактериальный фарфоровый фильтр, который в 1882 году изобрел ученик Луи Пастера, французский бактериолог и химик Шарль Шамберлан. Его мельчайшие поры не пропускали бактерии, это было доказано, но что же (или кто) просочилось тогда сквозь надежный фильтр? Ивановский не мог объяснить этого, а строить догадки было не в его характере. Сенсации не случилось.Вообще героем Дмитрий Иосифович был очень скромным. И слава, и заслуженное звание первооткрывателя настигли его уже посмертно. Ни карьеры, ни имени он себе открытием не сделал. И даже, можно сказать, пострадал от него: отдав все силы и время неизвестному и неразгаданному, он не успел вовремя защитить докторскую диссертацию. И был вынужден покинуть Санкт-Петербургский университет. Но обо всем по порядку.

Ивановский был из потомственных, но обедневших дворян. Родился в 1864 году в селе Низы Санкт-Петербургской губернии. Один из пяти детей в семье, он отлично учился и окончил гимназию с золотой медалью. Финансовые трудности (мать была вдовой с небольшой пенсией) не давали ему возможность учиться в столичном университете. Поступив на естественное отделение физико-математического факультета, он сразу же подал два прошения на имя ректора: об освобождении от платы за занятия и о назначении стипендии.

Ивановский был человеком очень серьезным, настоящим ботаником — включая и тот ироничный смысл, который вкладывается в это слово сегодня. Вот запись студенческих лет из его дневника (приведена в биографической статье старшего научного сотрудника Зоологического института РАН Дмитрия Гапона «Конечно, будем знать»): «Я не понимаю, как можно просидеть друг с другом весь длинный вечер и весь вечер болтать только пустяки и находить в этом удовольствие. Мне всегда нужно, чтобы речь доставляла какую-нибудь пищу уму, хотя бы небольшую, — иначе я скучаю. А вечер, проведенный в пустой болтовне, отупляет меня». Запись сделана после одного светского приема.

Свое настоящее удовольствие Ивановский нашел, примкнув к созданному при университете «кружку маленьких ботаников» — таких же увлеченных исследователей, как и он. Сообщество объединяло студентов, почти каждый из которых стал потом известным ученым, и Ивановский играл там одну из ведущих ролей. Современники описывали его как «довольно высокого худощавого человека с нервным одухотворенным лицом и живыми проницательными глазами».
Из того же дневника видно, что разговоры у ботаников были принципиально несветскими: «Говорили о строении сетчатки (не из семи слоев, как я думал, а из десяти) и о функции отдельных слоев. Оренштейн начал свое сообщение «Психофизиологический закон Вебера — Фехнера и его критики». Разошлись в 2 часа ночи».
Было это содружество неофициальным, но благодаря ему в отечественной биологии появились новые направления, определившие развитие науки в стране.

Окончив университет, Дмитрий Иосифович остался на кафедре ботаники и вскоре стал ассистентом ботанической лаборатории Петербургской академии наук — первом в России научно-исследовательском учреждении по физиологии растений. Он даже некоторое время жил в общежитии, поскольку, как сказано в ходатайстве правления университета, «работа эта требует присутствия г. Ивановского в Ботаническом кабинете в различные часы дня и ночи».
Его учителями были крупные ученые: «отец» русской физиологии растений Андрей Фаминцын, создатель одной из систем растительного мира Христофор Гоби, чье имя носят водоросли Gobia, основоположник географии растительности в России Андрей Бекетов и другие.Именно Бекетов, тогда ректор Санкт-Петербургского университета, предложил подающему большие надежды молодому ученому вплотную заняться насущной проблемой — исследованием болезней табака, и направил его на плантации в Крыму.
Табачные плантации приносили государственной казне большую прибыль, и интерес в излечении растений был тоже немалым.

Болезни табака Ивановский вместе с сокурсником Половцевым изучал еще в студенческие годы. Тогда в их поле внимания были две болезни: пепелица и рябуха. И та, и другая вызываются грибками, что было легко обнаружить под микроскопом.
Но в конце позапрошлого века на южных плантациях объявилась третья болезнь. Название «мозаичной» (на листьях появлялись «мраморные» разводы) ей дали в Западной Европе: туда она добралась раньше. Первым, еще в 1866 году, эту загадочную проблему начал исследовать немецкий ученый Адольф Майер, работавший в Голландии. Он добился интересных результатов, но допустил ошибку: посчитал, что возбудитель исчезает после фильтрации. Стало быть, это некая неизвестная бактерия.

Ивановский, в 1890-м командированный в Крым, на этот раз в одиночку начал изыскания. Он знал о работах Майера, но ведь немецкие эксперименты никем не повторялись? И Ивановский начал все с нуля. Обосновавшись в Никитском ботаническом саду под Ялтой, он целыми днями проводил опыты, только под вечер спускаясь к морю окунуться.
Писатель и популяризатор науки Михаил Ивин в книге «Некто или нечто?» рисует такую картину: «И без того тощий, он похудел еще больше от напряженной работы и от крымской жары. Служащие Никитского сада глядели на него кто с изумлением, кто с жалостью: оголтелый какой-то, можно ли так надрываться! А он никого не замечал вокруг».

Свои исследования Ивановский продолжил в петербургской лаборатории, а летом снова вернулся в Крым. Скрупулезно повторяя опыты Майера, он убеждался, что заразное начало в питательной среде не размножается, в микроскоп неуловимо, но — вот она, ошибка! — в отличие от бактерий возбудитель успешно минует тончайшие фильтры.

О болезнях, которые пока не поддаются изучению, в то же время на Международном гигиеническом конгрессе говорил Роберт Кох, один из отцов микробиологии. Открыв, что виновники сибирской язвы и туберкулеза — микробы, он смог создать и революционные средства борьбы с ними, и это была победа человека над миром смертельных невидимок. Но что вызывало оспу, желтую лихорадку, чуму рогатого скота и другие страшные болезни, было по-прежнему неизвестно. Так же, как и в случае с табачной мозаикой.«Магистральная тема научных исследований Ивановского привела его в 1892-м, как «Колумба в биологии», на порог открытия нового мира «ультрамикробов», — пишет в своей статье профессор СпбГУ Абдулла Даудов и отмечает, что «открытия эти требовали большого количества времени и множества экспериментов, результаты которых необходимо было тщательно обдумать».
А Дмитрию Иосифовичу, который все еще работал лаборантом, нужно было защищать магистерскую диссертацию, чтобы получить право читать лекции и получать достойную оплату.
Теперь он был не один: в 1889 году женился на Евдокии Родионовой, дочери хозяйки квартиры, которую снимал, и спустя год у них родился сын.

Поэтому магистром ботаники он стал, сделав работу совсем по другой теме — «Исследования над спиртовым брожением». Но дело, начатое в Никитском саду, не бросил и отдавал своему открытию все свободное время. Вот только свободного времени практически не оставалось. Ивановский, став приват-доцентом, начал преподавать сразу в двух вузах: родном университете и Технологическом институте.

Насколько отменным он был преподавателем, вспоминал один из его учеников, известный советский ботаник Николай Максимов в книге «Жизнь и научная деятельность Д. И. Ивановского»: «Дмитрий Иосифович не поражал ораторским красноречием, не применял внешних эффектных приемов. Он читал очень просто, как бы ведя беседу. Он старался научить самостоятельно мыслить и самим разбираться в нередко противоречивых фактах и взаимно исключающих друг друга гипотезах — не замалчивая расхождений во мнениях ученых и давая критический разбор их ошибок и достижений. И студенты воспринимали науку не как застывшую догму, а как процесс постепенного углубления человеческих знаний. Как борьбу за овладение тайнами природы».

Над тайнами природы продолжал биться и сам Ивановский. Однако, чтобы остаться преподавателем университета и рассчитывать на профессорское звание, ему нужно было защитить докторскую диссертацию. Конечно, по теме своего открытия, которой он так давно занимался. Но на физико-математическом факультете для защиты докторской отводился определенный срок — пять лет. Дмитрий Иосифович, человек «исключительно точный, до щепетильности аккуратный» и не делавший поспешных выводов, в этот срок не укладывался...

Мало того, в 1899-м он неожиданно встретил в печати работу известного голландского ботаника и микробиолога Мартина Бейеринка, который занимался аналогичной темой! Опыты с табачной мозаикой привели Бейеринка к тому же выводу, что и Ивановского, но имени русского ученого, опередившего его на семь лет, он даже не упомянул.

Дмитрий Иосифович отправил в немецкий журнал письмо, деликатно намекнув, что его работа «кажется, остается профессору Бейеринку неизвестной». Письмо опубликовали, а в следующем номере напечатали и ответ голландца: «Я подтверждаю, что, как я теперь вижу, приоритет опыта с фильтрованием через свечу принадлежит господину Ивановскому. При написании своей работы я не знал его исследований».Полемика двух ученых, к которым вскоре присоединились и другие исследователи, стала, по сути, началом развития вирусологии. Примечательно, что прижившееся название «вирус» было термином оппонента Ивановского, который считал, что возбудитель болезни существует в жидком виде (virus с латыни — ядовитая жидкость). И это, как мы знаем сегодня, тоже было ошибкой.

На точное доказательство того, что вирус — плотная частица, а не жидкость, понадобилось три десятка лет, но при помощи светового микроскопа Дмитрию Иосифовичу уже тогда удалось разглядеть в клетке «мозаики» табака загадочные кристаллические образования (теперь они известны как «кристаллы Ивановского») и даже сделать необычайно четкие для того времени микрофотографии — с помощью микроскопа и пластиночного фотоаппарата.

И показывали они не что иное, как скопление биллионов вирусных частиц. Правда, сам ученый искал живое начало и не осознал, что именно видит.

В 1901 году пять лет, которые давались Ивановскому для подготовки диссертации, кончились. Его заслуги были признаны: к тому времени он стал кавалером трех орденов — св. Анны и св. Станислава II и III степени.
Но «Колумб биологии» не достиг берегов своей Америки. Он так глубоко завяз в теме, а вернее вышел за ее рамки, что на работу понадобилось почти десять лет. И хотя Дмитрий Иосифович стоял у истоков зарождения новой науки, обычная жизнь шла своим чередом. Совет факультета вынес решение заменить его ученым, уже имеющим докторскую степень, — преподавателем Варшавского университета Александром Палладиным.
Ивановскому пришлось покинуть кафедру столичного университета, а главное — проститься с лучшей в стране ботанической лабораторией, где он много лет подряд ставил свои опыты.

Он был настолько любим студентами, что они объявили бойкот Палладину и прекратили его, только когда уверились в высокой компетенции нового учителя и в том, что к удалению с кафедры Дмитрия Иосифовича он лично причастен не был.
Ивановскому в качестве компенсации предложили место Палладина в Варшавском университете. Забрав жену и сына, он уехал в Польшу.
Только в 1903-м году Дмитрий Иосифович защитил докторскую работу «О мозаичной болезни табака», из-за которой столько претерпел, и стал доктором ботаники.

Императорский Варшавский университет был довольно неспокойным местом. Находясь в Царстве Польском, он оставался «русским островом» и, как отмечает в статье Анастасии Овсянниковой «Варшавяне-на-Дону» историк Константин Краковский, «на него возлагались «русификаторские политические задачи», что приводило к откровенно враждебным настроениям: «Императорский университет выполнял важную культурную и образовательную миссии. Но он находился на польской земле, и поляки не слишком хорошо к нему относились, а к концу XIX — началу ХХ века стали относиться уже откровенно плохо: не только бойкотировали его, но даже нападали на профессоров и студентов. В 1905 году на волне революции начались массовые протесты. Студенты распыляли в учебных аудиториях зловонную жидкость или «захлопывали» профессоров, срывая лекции». 
Несмотря ни на что, Дмитрий Иосифович читал лекции и в университете, и на Высших женских курсах, заведовал Ботанической лабораторией и Варшавским садом, входил в комиссию по «вспомоществованию недостаточным студентам», а также много писал, став председателем редакционной коллегии сборника «Варшавские университетские известия».
В общей сложности он выпустил более 180 научных публикаций и написал 30 статей для «Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона».

В Польше пережил он вместе с женой и большое горе. В 1911-м от скоротечной чахотки умер их сын Николай. Он уже был студентом последнего курса Санкт-Петербургского университета и, как отец, выбрал специальность физиолога растений. Заболел Николай накануне воссоединения с родителями. И сгорел буквально за две недели. После этой трагедии Ивановский резко постарел. Они планировали работать вместе...

Тем временем в Ростове-на-Дону, который рос как на дрожжах, все чаще говорили о необходимости высшего учебного заведения. Гордума планировала открыть медицинский институт и даже начала собирать деньги на строительство корпусов.
Первая мировая война смешала все планы, но однако же она стала и причиной появления первого на Юге России университета.

Летом 1915 года, перед наступлением немецких войск, из Польши русский университет эвакуировали. Поначалу временно в Москву, где решался вопрос о его размещении. Во время командировки в Москву главврач Николаевской городской больницы Николай Парийский узнает об этом и добивается встречи с ректором Варшавского университета Сергеем Веховым, убеждая его, что именно Ростов больше прочих городов подходит большому вузу.
После официальной делегации ректора и нескольких профессоров на Дон принято решение о переезде именно сюда.

Варшавян встретили пышно, с восторгом. В газетах писали: «Наконец солнце просвещения взошло», «Мы так счастливы!». Историк Краковский рассказывает, что по городу ходила гордая легенда: будто бы ехал Варшавский университет в Тифлис, а по дороге заехал в Ростов, и им так понравилось на Дону, что они решили остаться.

Но был в истории переезда Варшавского университета и драматичный момент: эвакуация оказалась настолько поспешной и слабо организованной, что из богатейшей вузовской библиотеки с более чем 600 тысячами томов в Россию удалось вывезти лишь около 3 тысяч. Осталась в Варшаве и личная библиотека Ивановского.

Не успев ничего построить, под университет, который с 1917-го уже стал назваться Донским, выделили тогда несколько зданий, в том числе корпуса Николаевской больницы (сейчас это ростовский мединститут) и новый доходный дом на углу переулка Островского и Большой Садовой улицы.
В наше время это педагогический университет, входящий в состав ЮФУ, и на его серой стене висит памятная доска: «Здесь с 1915 по 1920 годы работал профессор Д. И. Ивановский, основоположник одного из важнейших отделов биологии — вирусологии».Да, всего пять лет, но Дмитрий Иосифович запомнился и ростовским студентам. В статье московского микробиолога Григория Вайндраха есть воспоминания сотрудника Ивановского о его лекциях: «Иногда, излагая какой-нибудь сложный и спорный вопрос, профессор делал вид, что он силится придумать опыт, который дал бы наконец определенный ответ. Казалось, он сам переживает растерянность. Он думает, а вместе с ним ломает голову вся аудитория. Это были интересные паузы; молчал в глубоком раздумье лектор, молчала и вся аудитория, а мысль у каждого работала. Затем молчанье прерывалось, и профессор предлагал какой-нибудь эксперимент. Начнет его обсуждать — и вдруг покажет, что этим путем ничего нельзя выяснить. Опять пауза. Опять профессор делает вид, что он раздумывает: приложит руку к подбородку, пройдется за кафедрой, остановится. Какое умственное напряжение переживала в эти минуты вся аудитория! Вдруг путь открывается, вопрос разъясняется, речь профессора становится бодрой, вдохновенной. Аудитория сияет, каждый чувствует себя участником разрешения этого вопроса».

Можно только предполагать, каким сложным был для Ивановского ростовский период. Кроме библиотеки пострадала и лаборатория, которую он столько лет создавал в Варшаве: часть ее осталась в Польше, часть погибла при переезде.
Дмитрий Иосифович организовал лабораторию заново, сам спроектировал особые столы для практических занятий — в форме трапеций, обращенных к окну: естественное освещение в зале было очень слабым.
Несмотря на тяжелое время, на надвигающуюся революцию, в ростовской лаборатории, как вспоминал его сотрудник, «была идеальная чистота, все буквально блестело, все было на своих местах».

Жил Дмитрий Иосифович в довольно тесной квартире в доме на пересечении Никольской улицы и Николаевского переулка (сейчас Социалистическая, 87), часто болел, но в лаборатории бывал ежедневно. Читал лекции, был редактором «Университетских известий», а кроме того, председателем отделения биологии Общества естествоиспытателей.
Именно в Ростове он закончил и выпустил свой фундаментальный труд — двухтомный учебник «Физиология растений», написанный с историческими экскурсами и таким же живым понятным языком, каким он говорил на своих лекциях.
Редактор второго издания учебника Николай Худяков отмечал его как «несомненно, лучшее руководство по физиологии растений, и не только на русском языке».

Но до своей мировой славы Дмитрий Ивановский не дожил. В 1920 году он умер, хотя ему было только 55 лет. Возможно, роковую роль сыграли химические реактивы, с которыми он всю жизнь работал, и постепенная интоксикация.
Новопоселенское кладбище у храма Всех Святых, где его похоронили, сровняли с землей (теперь там Дворец спорта), и только в середине XX века на Братском кладбище был установлен кенотаф (надгробье без могилы) с именем Ивановского.
С 1950 года имя ученого носит Московский НИИ вирусологии РАМН и Академия биологии и биотехнологии ЮФУ, а также одна из небольших ростовских улиц (между Комсомольской площадью и улицей Подтелкова).Однако, как подчеркивает Дмитрий Гапон, в России имя Ивановского с открытием вирусов не связывалось вплоть до 1930-х годов.
В 1935-м загадку таинственных «кристаллов Ивановского» раскрыл американский биохимик Уэнделл Стэнли: он впервые выделил в кристаллическом виде чистый препарат вируса табачной мозаики и дал ясную возможность для изучения невидимого нам мира.
Вирус, больше 130 лет назад обнаруженный Ивановским, стал первым открытым вирусом.

Нобелевскую премию за открытие получил профессор Стэнли. Позже он скажет: «Право Ивановского на признание растет с годами. Я считаю, что по отношению к вирусам его должно рассматривать в том же свете, в каком мы смотрим на Пастера и Коха, когда речь идет о бактериях».

Великий врачеватель, создатель вакцин, микробиолог Луи Пастер считал, что «бесконечно малые существа играют в жизни планеты бесконечно большую роль». Такую же бесконечно большую роль сыграл в науке Дмитрий Ивановский.