Места

«Художники в Ростове и сейчас пьют. Молодые — нет, немодно»

Вадим Мурин — о ростовском понимании прекрасного.

автор Ольга Майдельман-Костюкова/фото Михаил Болотов, Дмитрий Посиделов

8 Ноября 2016

В рубрике «Сила места» новый герой — Вадим Мурин. Ростовский художник, один из самых известных в городе. Выпускник РХУ имени Грекова. Участник десятков выставок на родине и за ее пределами, в том числе ганноверской «Die Russen kommen», московской «Трасса М4» в галерее Гельмана, ростовской «Тьмать светвь». В 2016-м провел публичный цикл лекций о современном искусстве Ростова. 


— Я коренной ростовчанин по маме, а папа из Сибири, из Томской области. Прямо из тайги. Я с папой все время был на ножах, и только теперь я понимаю, как много во мне от отца, вот этот сибирский дух «непокобелимый». Папа умер, а я чувствую, что папа не умер никуда. Он во мне начал прорастать — усы вдруг появились, борода, думаю: елы-палы, я же брился всегда. Боролся-боролся, а он изнутри пророс и начал кулаком стучать по столу.

Ростов не самое подходящее место для художника. Это хороший портовый город. Но вот Венеция — тоже портовый город, и при этом культурный город. Ростов подходит для того, чтобы в нем формироваться. Вопреки всему. Он дал множество талантов. Кошляков, Корольков, Вучетич, Сарьян, Шабельников, Тер-Оганьян. Но лично меня Тимофей Теряев поражал. Упертость и мужество его. Он преподавал в училище Грекова, ушел. И на пенсии 20 лет писал изо дня в день. Неистово работал. По живописи видно, какой он прямолинейный и плотный. Пикассо мне напоминает. Очень мощный старик. 

Этот город как лакмусовая бумажка — что касается искусства. Если в Ростове у тебя не получается, то обязательно получится в другом месте.



Вся ростовская архитектура — по сути слепки с европейских домов. Только со своим мнением. Приехал купец в Италию или Францию, увидел особняк: «О, мне нужен такой же, но с башенками». Поэтому у нас много эклектики. В средней полосе более сдержанный стиль, нет этого кричащего разнообразия. А Москва и Ростов — там где деньги крутятся — живут по принципу «что хочу, то и ворочу». Один говорит: вот мой кусок земли, и я хочу поставить тут офигенную такую каменную башню, чтоб прямо в небо упиралась. Сосед его: а я на своей земле желаю стеклянную горизонтальную херь метров 500 длиной. Они могут вместе пиво пить, но каждый думает только о своем, целого не видит. Купечество оно же заносчивое, хозяин — барин.

Беда Ростова в том, что у нас заказчик сам начинает креативить, хочет влепить на зеленое свое личное розовое.

Есть ли у Ростова вкус? Вкус есть, но мещанский. Это уже клише, конечно, но времена изменились, а вкус не очень. Речь по-прежнему не идет об общей гармонии, чтобы одно вписывалось в другое. Нет. Надо чтобы «работало», чтобы купили твои баклажаны, да и все.

Тогда, в 90-х, мне показалось, что заниматься здесь дизайном бессмысленно. Я закончил Грековское, пошел в рекламную фирму. Только из училища, креатив прет, хочешь делать красивые вещи, а тебе говорят: «Чувак, за это не платят. Вот три слова, закомпонуй на листе и отдай в печать». Месяц я походил и ушел. Даже зарплату получать не стал. Ни о чем это. 


Беда Ростова в том, что у нас заказчик сам начинает креативить. У художника есть замысел, а у заказчика рефлексия, он хочет влепить на зеленое свое личное розовое. Это даже не проблема доверия, это гонор ростовский. «Если ты такой умный, то почему такой бедный?» Эта странная поговорка выражает местную суть: я добился всего, я талантливые и умнее тебя, слушай, что я говорю. И делай, что я говорю. Деньги вызывают миазмы в голове, люди начинают возноситься.

Я не могу писать картины на заказ. Мне даже и хотелось бы, но не понимаю, зачем. Если хочешь «повесить Мурина», пойди и купи. А иначе ты не Мурина хочешь.

 

Что мешает художнику? Порочность, лень. Самоуверенность тупая. Это то, что мешает мне. Не скажу про других.

Когда тебе говорят, что ты гений, ногами их отгоняй. Это враги твои. Когда постоянно говорят, какой ты, сука, талантливый, надо убегать в мастерскую и бить себя весь день, чтобы дурь из тебя вышла. Ты начинаешь в это верить, а гордыня и тщеславие заглушает скулеж совести. И алкоголь опять же. 


Есть маленький фильм, как мы вешали картины Энди Уорхола (речь о выставке в ростовском музее современного искусства на Дмитровской 2006 года. — «Нация»). Почему мне это доверили, не знаю. Но было весело. Мы пили вино и снимали кино. Я пришел трезвый, а к середине — полный аншлаг. И все-таки мы их повесили. А наутро узнали, что одна из картин упала. Оригиналы из Питтсбурга, шелкография, бешеных бабок стоят! Вот это был драматический момент. Прибежали в музей: видим, стоит картина на полу, целая. Можно сказать, упала как пьяный человек, не пострадала. Мы стали узнавать, сколько стоит — тысячи долларов. Ой-ей. Тут мы осознали свою легкомысленность.

У меня на Северном был сосед, тоже художник, царство ему небесное. Крепкий реалист, классный, пейзажи писал одной левой. Ну и я не отставал. Возьмем бутылочку, и на плэнер. В радость рисовали. Потом эти же пейзажи меняли в наливайках, мы им картину, они нам еще бутылку. Санаторий для алкоголиков.

Художники в Ростове и сейчас пьют. Молодые — нет. Это немодно. 



Ростов — это периферия. Камушек упал в воду в центре, а до нас дошли слабые волны. Чтобы добиться чего-то, нужно из Ростова уехать, да. Так показывает практика. Москва дает больше связей, денег, институций, событий, общения и эволюционирования. Правда, там всем плевать друг на друга, поток большой, все меняются, нет смысла цепляться за кого-то. В Ростове довольно деревенское мышление: за своего перед чужими горой, и обмануть своего — тоже запросто. Но именно эта соборность и поможет нам. А пока в Ростове профессионального сообщества художников нет.

Ростовская гопота и понты мне понятны, я вырос на 2-м Орджоникидзе. В самом эпицентре. 

Когда я вернулся из Москвы, я вдруг увидел эту пустоту. Все сидят по своим мастерским, закапсулировались. Что-то делал Лишневский, Сапожников. Попытки к переменам есть, но нет структурности. Всем хочется заработать денег, но не хочется формировать среду, где эти деньги будут приходить заслуженно. И если раньше я в этой пустоте жил и тихо варился в своем соку, то вернувшись, понял, что жить так больше не хочу.

Я пытаюсь объединить художников. Весной мы делали перфоманс на Парамоновских складах: рисовали их, а картины отправили в мэрию. Создали «Группу лиц». «Группа лиц» — это иррациональное творческое объединение. Сейчас все очень рациональные: таинственные бредовые идеи не нужны, нужна прагматика, чтобы удержать энтропию. Мне интересней другой полюс — уход в себя, исследование жизни души. А в «Группе лиц» много женщин, получилось чисто женское, очень рациональное поле. И сразу мы вышли на конфликты. Но это как раз интересно. 



Мне все говорят: «Вадик, ты взялся за непосильную задачу. Это невозможно. Здесь такая традиция». Да мне пофиг традиция. Не могу я сидеть и смотреть, как это все печально. Иногда, правда, такой туман и серость накатывает, руки опускаются. Ты как высосанный. Для чего это? Кому? Все бесцельно. Тут только молитва спасает.

Мне кажется, что наша аудитория — это средний класс, а для него современное искусство за бортом. Как понимать его язык, его символы? Почему ко мне и обратились с просьбой прочитать лекции. Заказ пришел от публики. Люди посмотрели выставку «Авангард XX века» и говорят: «Зарубежных авангардистов мы видим, а где наши?» А кто их знает, где они. Сейчас Мурина позовем, спросим. Так появился цикл из 14 лекций об актуальном искусстве Ростова.


Больше всего у нас реалистов. Много постмодернистов, есть концептуалисты, абстракционисты и сюрреалисты, встречается ар-брют — наивное искусство, хотя все это, конечно, субъективно. Я себя считаю постмодернистом, правда, Шабельников меня относит к трансавангарду, тут смайлик. Не видно у нас модного сейчас сайнс-арта. Он, возможно есть, но мы его не видим — негде: из площадок остался только МСИИД и «Макаронка». Выставок так мало, что Стас Екименко, он из группы «Сито», на свои деньги поставил возле Публички бокс на одну-две картины, они меняются раз в пару недель.

Стараться для туристов нам не нужно. Первый зритель — здесь. Для него и нужно стараться.



Чем мы можем гордиться? Вот командой «Ростов» можем. Недавно ехал в автобусе — черное пальто, берет — и чувак со сломанным носом, ну, конкретно с Донбасса вернулся, посмотрел на меня уважительно и говорит: «Помолитесь за нас». Я говорю: «Да, конечно. Уже». Но не понимаю, чего он от меня хочет. А он продолжает: «Сегодня Ростов играет в Лиге чемпионов», с какой-то испанской командой он играл.

Казачество это ростовское — особый контингент. В 90-х это был бич в прямом смысле: с бичами ходили и всех бичевали. Я неоднократно видел, как люмпен, прикрываясь маской, реализовывает свои низменные порывы: наказать, избить кого-то. Отвратительное зрелище. Сейчас движение другое совсем — они идеалисты, обращаются к традиции. Мне нравится.

Ростовская гопота и понты мне понятны, я вырос на 2-м Орджоникидзе. В самом эпицентре. Берберовка, Сельмаш и мой поселок. Там жили «химики», бывшие зэки. Я ходил с гопотой, но и бальными танцами занимался. Били? У меня подписка такая была, что бить меня было невозможно. И юмор у нас любят, шутки и самомнение часто спасают от мордобития. Наглость, уверенность, дерзость — это и есть дух Ростова.

Свобода — это и хорошо, и плохо. Искусство требует канонов. Если нет рамок, оно не состоится. Есть же законы композиции. Их, конечно, кайф нарушать, но если законов нет, что ты нарушишь?


ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ: ПЕРВЫЙ МЭР РОСТОВА-НА-ДОНУ ЮРИЙ ПОГРЕБЩИКОВ — О РОСТОВСКОМ НАЦИОНАЛЬНОМ ХАРАКТЕРЕ

ДИЗАЙНЕР ВЛАДИМИР ОВЕЧКИН ПРИЗНАЕТСЯ В ЛЮБВИ РОСТОВУ-НА-ДОНУ

30 ЛЕТ ТОВАРИЩЕСТВУ «ИСКУССТВО ИЛИ СМЕРТЬ!» — В АНЕКДОТАХ И КАРТИНКАХ